Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

первый опыт построения социализма на немецкой земле. В последние месяцы войны Харих ушел в подполье и присоединился к коммунистической группе Сопротивления. С этого времени он причислял себя по меньшей мере к таким же убежденным антифашистам, как Адорно, вернувшийся из американской эмиграции в родной Франкфурт-на-Майне. Что касается диспута, оба – как Векверт, так и Харих – всё же были на стороне не Адорно, а его противника, с которым Хариха, невзирая на границы между оккупационными зонами и существенные различия в мировоззрении, с конца 1940-х связывала дружеская переписка. О Гелене он предположительно узнал в 1941–1942 годах. Гимназист, в то время увлекавшийся философией, прогуливал школу, чтобы посещать лекции Николая Гартмана в Берлинском университете10. Интенсивно философской антропологией он сам занялся в ходе работы над диссертацией о «Гердере и гражданской гуманитарной науке» («Herder und die bürgerliche Geisteswissenschaft»), завершенной в 1951 году. К этому времени Харихуже «год находился на должности редактора издательства Aufbau-Verlag, отвечал за издание классических произведений и философии»11. Работа позволяла ему поддерживать контакт с такими опытными интеллектуалами, как Эрнст Блох и Дьёрдь Лукач, которые по-разному были связаны с делом революционного марксизма и рабочего движения12. Гелен воплощал собой полную противоположность. Его интересовало только сохранение буржуазного государственного устройства. При фашизме он принадлежал к заклятым врагам Хариха и его товарищей. Молодой коммунист знал об этом. Однако Харих был убежден, что Гелен как человек выдающегося ума в конце концов признает превосходство марксистского подхода. Он надеялся, что сможет убедить классового врага принять научно обоснованный социализм. «Если Гелен изучит марксизм и отнесется к нему с той же искренней пытливостью, как и к другим своим источникам,– записал Харих в 1952 году при чтении работы Гелена „Социально-психологические проблемы в индустриальном обществе“ („Sozialpsychologische Probleme in der industriellen Gesellschaft“),– [он] неизбежно примкнет к коммунистической партии или левому крылу социал-демократов. (Что, впрочем, было бы огромным приобретением для рабочего движения!)»13 Когда Гелен 16 марта того же года сообщил, что его интересы теперь развиваются больше в позитивистском, нежели в философском направлении, Харих через шесть дней ответил:

Превосходно! Ваше признание любой марксист сочтет за высшую честь. Двигаясь в этом направлении, Вы уже почти с нами, и не будь это Вы, я бы не стал Вас так настойчиво обхаживать, ведь при десяти лекционных часах в неделю это стоит мне многих сил14.

Чтобы подкрепить желаемое интеллектуальное и политическое развитие Гелена, он послал ему книги Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Лукача и Блоха15. Доступ к такой литературе в ФРГ ранней эпохи Аденауэра был затруднен. В стремлении Хариха склонить Гелена на сторону марксизма скрывалась немалая доля юношеской мании величия. Пройдет больше десяти лет, но он в попытках изменить политические взгляды Гелена не продвинется ни на шаг и, вероятно, признает, что из того, пожалуй, марксиста не сделаешь. Тем не менее личным отношениям ученых это, по-видимому, никак не повредило. Так, 23 июля 1965 года Харих после радиопередачи написал Гелену в Ахен о мнении, которого они с Веквертом придерживаются: «В диспуте с Адорно Вы правы»16. Они соглашались с тезисом Гелена, что поведение человека следует направлять с помощью стабильных институтов, не позволяя ему сбиться с верного пути, и категорически отвергали призыв Адорно к освобождению индивидов от институциональности. Конечно, их согласие было лишь самого общего свойства. Ведь в конкретном историческом случае определенные институты – Харих ссылался на роль капиталистической частной собственности – сами были «фактором хаотизации и неопределенности». То, что собственность господ Круппа и Флика к кризисным явлениям прошедшего периода, как продолжал Харих, «не так уж непричастна, едва ли вызывает сомнения».

Ряд вопросов

В действительности Хариху не понравилось в выступлении Гелена на радио лишь одно: «иногда он мирился с тем», что его собеседник «не давал ему и слова сказать». Гелен не воспользовался возможностью привести цитаты из своих книг, «которые могли бы стать убедительным ответом на аргументы Адорно». Харих резюмировал: «Мы бы предпочли услышать Ваш доклад об Адорно».

Всё это вызывает целый ряд вопросов. Почему Харих, восходящая звезда философии в ГДР 1950-х годов, выступал именно на стороне Гелена? По ключевым аспектам у него, знатока теории Маркса и убежденного поборника общества, свободного от капитализма, было гораздо больше общего с Адорно, нежели с защитником авторитарных институтов, «великим мыслителем консерваторов», как в полном восхищении охарактеризовал Гелена один из главных идейных первопроходцев сегодняшних «новых правых» Армии Молер. И что подтолкнуло ведущего представителя критической теории к тому, чтобы во всё более открытые для реформ 1960-е годы провести с Геленом, «любопытнейшим противником демократии» в Германии, как охарактеризовал его Рудольф Аугштайн, серию радио- и телебесед, сопровождая их растянувшейся на несколько лет перепиской? В отличие от Адорно, который чувствовал себя связанным с духом Просвещения и собирался преодолеть традиционные отношения господства, его противник выступал в конечном счете за то, чтобы по возможности защитить репрессивные инстанции от существенной критики. Для ответа на поставленные вопросы следует внимательно изучить особенности сложившейся ситуации в политической, социальной и культурной сферах в постгитлеровской Германии, вскоре разделенной на два государства. Высокие должности в частном секторе экономики занимали бывшие нацисты. Большое количество прежних приверженцев нацизма работало в ведомствах и министерствах, полиции, судах, земельных парламентах и бундестаге17. Федеративная республика в том виде, в каком она сложилась после Второй мировой войны,– современное общество с цветущей экономикой и системой управления – в значительной мере шла по пути прогрессивного развития под руководством тех, кто еще несколько лет тому назад представлял, как с тысячелетним рейхом будет шагать в числе победителей. Преодолевая значительные моральные колики, журналист Вилли Винклер писал: «Настоящая перезагрузка в федеративной республике произошла именно при участии старых нацистов»18. Схожим образом это проявилось и в науках, в том числе в социологии, которую долгое время ее сторонники и противники считали дисциплиной с левым уклоном. Общение Адорно и Гелена, порой принимавшее форму дружеских встреч, началось в период, когда жертвы нацистского режима и те, кто в той или иной степени был с ним связан, с одной стороны, критически относились друг к другу, с другой стороны, по вполне практическим соображениям искали способы наладить отношения в профессиональной сфере. К тому же, когда федеральное правительство в Бонне взяло курс на западную интеграцию[25], возрожденный враждебный образ «коммунизма» стал основой для совершенно новых союзов между преступниками и жертвами. По сути, ситуация в социологии не сильно отличалась от происходящего в органах власти, СМИ и остальных научных отраслях в университетской среде. В послевоенное время эта поддерживаемая западными союзниками научная дисциплина считалась полезной для восстановления страны, и