Месть зеркал - Юлия Борисовна Гладкая

Митя прищурился, разглядывая незнакомца. Молодой, худощавый и не по-людски бледный, он сидел во главе стола и даже не подумал встать, когда в комнату вошла дама. Видимо, не считает её ровней себе. Или просто дурно воспитан. –решил для себя Митя.

— Оставьте нас. И можете идти, — добавил мужчина.

— Да ну как же оставить? Мало ли что этот гадёныш учудит! — растерялась Лютикова. — пусть хоть Гриша мой тут в уголочке посидит, вы его и не заметите, а все ж спокойнее будет, так сказать на всякий случай прозапас.

— Я что, по-вашему, не смогу за себя постоять? — Голос Алексея Михайловича налился свинцом. — вы на это намекаете, навязывая мне вшу помощь?

— Нет-нет, что вы! Ни в коей мере, и мысли такой не было! — торопливо заверила его Лютикова бледня еще сильнее чем прежде и, схватив мужа за рукав, потянула к выходу. — Приятного аппетита, господин! А если что надобно — мы тут, за дверью, будем.

— Идите уже! — крикнул Алексей, повелительно взмахнув рукой.

— Смотри мне… — прошипел Мите на ухо Григорий и, погрозив пудовым кулаком, вышел вслед за супругой, оставив бывшего мага наедине с Алексеем.

Митя не спешил раскланиваться. Для начала он огляделся. Этот зал разительно отличался от всего, что он видел до сих пор. Яркие лампы в сверкающих люстрах разгоняли тьму, и их свет отражался в золотых безделушках на каминной полке. В самом камине ревел огонь, развеивая сырость подземелья. Массивная мебель из красного дерева, стол, уставленный яствами, от аромата которых в животе заурчало. Гобелены на стенах со сценами охоты создавали ощущение, будто он не в подземелье вовсе, а как минимум у губернатора, а то и у императора во дворце.

— Нравится моё скромное жилище? — усмехнулся Алексей, не сводя с Мити взгляда.

— Определённо получше, чем-то, где мне довелось погостить, — ответил бывший маг. — Демидов Дмитрий Тихонович. С кем имею честь?

— Алексей Михайлович, — отозвался хозяин. — Приятно познакомиться.

— Взаимно.

Митя шагнул вперёд, но Алексей вскинул руку:

— Пожалуйста, не приближайтесь. Мне проще разглядывать вас на расстоянии.

— Что ж, воля ваша. — Митя легко согласился и покосился на стол, уставленный яствами. В желудке тут же заурчало, да так что услыхал даже хозяин зала.

— Вы, верно, голодны? — предположил Алексей тихо улыбаясь и указал на свободный стул подле Мити,. — Присаживайтесь и угощайтесь. Мне одному всё равно столько не съесть.

Митя улыбнулся в ответ, про себя отмечая странный контраст: железная воля, с которой этот человек прогнал Лютиковых, и вдруг — почти смиренная уступчивость. Такой либо умен и опасен, либо глуп и двуличен. Любой вариант Мите не нравился, и он решил пока не раздражать нового знакомого — хотя бы до тех пор, пока не разберётся, что к чему.

Пользуясь приглашением, Митя сел за стол, подоткнул за ворот салфетку из тонкого льна без какого-либо вензеля и принялся накладывать еду.

Перед ним, в мягком свете канделябров, струились ароматы ухи — янтарной, с плавающими ломтиками стерляди, отороченными розоватой тешкой, с кружочками хрустящего коренья и укропом, чуть тронутым паром. Рядом, в серебряной суднице, дымился борщ, густой, как бархат, с тёмно-рубиновой свеклой, нежными кусками говядины и сметаной, тающей, будто первый снег на тёплой крышке пирога.

На широком блюде под румяной корочкой лежал поварской пирог — слоёное тесто, скрывающее сочную начинку из рябчиков с груздями. А рядом, в овальном фаянсе, золотился жареный судак, обложенный раковыми шейками, с каперсами, будто тёмные бусины, рассыпанные по нежной плоти рыбы.

Отдельно, в хрустальной вазе, переливался клюквенный кисель, густой и блестящий, как застывший рубин. На фарфоровом подносе высились миндальные трубочки, посыпанные сахарной пудрой, и нежные бисквитные профитроли, наполненные ванильным кремом.

Между бокалов с тёмно-вишнёвым крымским вином, отливающим гранатовыми бликами, стоял графин с настоем смородиновых листьев — прохладный, с лёгкой горчинкой, чтобы оттенить сладость десерта. Всё это — и дымящиеся блюда, и тонкие ароматы, и мерцание хрусталя — сливалось в торжественную симфонию уюта и изобилия, достойного конца века, ещё не знающего, что впереди.

Алексей всё это время смотрел на него пристально и молча, неотрывно следя за каждым движением, будто пытался прочесть в Митиных жестах скрытые мысли. Его бледные пальцы с тонкими, почти прозрачными ногтями лениво водили вилкой по тарелке, лишь изредка задевая пищу — золотистую кожицу судака, от которой отделялись крохотные хлопья, оседая на фарфоре, словно рыбья чешуя. Он отрезал микроскопический кусочек, поднёс ко рту, но так и не съел, оставив вилку с едой висеть в воздухе, будто забыв о ней. Вместо этого взял ломтик рейнского хлеба, обмакнул его в хреновину — густую, белесую, с едва заметными тёмными крапинками перца — и отправил в рот, медленно пережёвывая, словно даже этот простой акт требовал от него сосредоточенности.

Его движения были странно механическими, лишёнными естественной человеческой небрежности — будто он не ел, а выполнял некий ритуал, соблюдая заранее заданный порядок. Когда он пил вино, его тонкие губы едва касались края бокала, а глотки были настолько малы, что казалось — он лишь пригубливает, пробует на вкус, но не утоляет жажду. Всё его поведение за столом напоминало поведение коллекционера, разбирающего диковинные экспонаты, а не человека, наслаждающегося трапезой.

Иногда его взгляд скользил по столу, останавливаясь на блюдах с холодным равнодушием, но стоило Мите потянуться за чем-то — и те же бледные глаза мгновенно фокусировались на его руке, следя за каждым движением с почти хищной внимательностью. Казалось, он не столько ест сам, сколько изучает, как ест другой — словно для него это было куда интереснее.

— Вы не голодны? — на всякий случай уточнил Митя. — Или мне стоит опасаться за свою жизнь?

— Опасаться за жизнь надобно всегда, — вздохнул Алексей. — Но если вы намекаете на яд — нет, всё свежее, без каких-либо зловредных добавок. Просто я не любитель застолий.

— Тогда мы могли бы поговорить в другой обстановке. Какую вы предпочитаете? — Митя обвёл взглядом комнату и заметил несколько книг на кривоногом столике у стены. — За чтением, например. Или на прогулке?

— Уж точно не на прогулке, — отрезал Алексей, и в голосе вновь зазвенела сталь. Но, кроме неё, Мите почудилась грусть, и он мысленно взял это на заметку. — Я просто подумал, что ранее вас едва ли угощали столь же изысканно, как это готовит