Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

раз мысль пронизывает «сквозное действие», это сами, как по полочкам, распределяются ближайшие «задачи», и все это делается молниеносно, но собранно, без распылений. Вот еще раз сквозь мысли раздается «гм-гм», и Иван Куприянович, как бы возвращая Константина Сергеевича в реальность, заявляет: «Ну, довольно тебе, пора ладить».— «А! Да-да. Пора».

Неслышными шагами в комнату вошел Яков Иванович Гремиславский. Да. Это тот самый Яша, гример, с которым Константин Сергеевич встретился, чтобы «никогда не расставаться», и которому «суждено было сыграть большую роль в театре и поставить свое искусство на ту высоту, которая заставила удивляться его работе Европу и Америку». И это действительно так.

Я никогда не слышал полновесного голоса Якова Ивановича. Он почему-то всегда говорил шепотом.

И наверно, в этом была дань уважения к творчеству. А как он умел вдохнуть в актера сущность образа!

Константин Сергеевич одет и загримерован. «Ну, все»,— говорит Иван Куприянович. «Спасибо»,— коротко бросает Константин Сергеевич. Но это говорит не он, это говорит его образ, человек, живущий не здесь, в артистической уборной не в общении с портным или гримером, а во взаимоотношении с партнерами из сегодняшней пьесы.

Эти монументальные творения актера и режиссера изучаются и будут служить плеяде театральных поколений путеводной звездой, компасом, определяющим развитие искусства театра, и надо благодарить всех тех, кто развивает основу его учения, кто понял их. А на языке сцены понять это значит — суметь, и надо отстранять всех, кто превращает его учение о театре в догму.

Вот Константин Сергеевич возвращается к себе в уборную. Если он мрачнее тучи, то не дай бог. Нет... Здесь действует не злость, не ненависть, здесь возникает пытливый, неистовый, всесокрушающий критический анализ. Часто Константин Сергеевич, возвращаясь к себе, говорил: «Вам кажется, что вы сыграли, как Сальвини, а на самом деле это было очень плохо». Константин Сергеевич всегда задавал и себе, и актером один и тот же вопрос: «Что вам (или мне) удалось и что не удалось». Это артистическая честность, выращиваемая в самом себе,— самое важное в творческой жизни актера. Я не был свидетелем всего рассказанного, но знаю и чувствую это сердцем актера.

Говоря о Константине Сергеевиче, хочется говорить без конца. Хочется верить в него больше. Хочется знать его еще больше. И не надо закрывать двери этой мемориальной комнаты. И. может быть, через много лет придет сюда тот маленький мальчик, ставший взрослым, с которым я познакомил вас в начале моего рассказа, и благодарными глазами осмотрит этот памятник Великому Артисту,

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

1933 год. Этим утром, часов в одиннадцать, мне позвонили из МХАТа и сказали, что Константин Сергеевич вечером намерен нас принять. Нас — это В. Н. Попову, А. П. Кторова и меня, недавно вступивших в труппу Художественного театра.

Всякий покой был нарушен. Мы без конца перезванивались друг с другом, совещались о форме одежды, о том, как вести себя, старались предугадать каждую мелочь.

Весь день, наполненный мыслями о предстоящем свидании с великим художником, под руководством которого нам теперь выпало счастье работать, был настолько тревожен, что, когда наступил час встречи, я оказался в полной растерянности — меня не покидала навязчивая мысль, что чего-то я все-таки не предусмотрел…

Раньше я много раз видел Константина Сергеевича в спектаклях. Однажды (это казалось мне почти неправдоподобным случаем) я встретил его на улице. Он зашел в гастрономический магазин и купил ветчины. Такая «проза» ошеломила меня. Все земные заботы совершенно не вязались с моими представлениями о возвышенном, прекрасном облике артиста. Так, вероятно, думают все, когда им девятнадцать лет.

И вот сейчас, парадно одетый, дрожа от волнения, я стою на пороге кабинета этого великого человека…

Да, это понятно, почему даже теперь, войдя в кабинет Константина Сергеевича, вы невольно сосредоточиваете свое внимание на самом главном, на том, что составляет его жизнь: небольшой прислоненный к стене диван, маленький круглый столик, несколько кресел… Все это сразу как-то очень ясно ассоциируется с самим Константином Сергеевичем. Здесь на диване он сидел, думал, систематизировал свои мысли, беседовал с актерами… Лампа с абажуром-колпачком бросает яркий сноп света на стол. И от всего этого маленького, скромного уголка веет мудростью, тишиной, напряженной, сосредоточенной работой.

Освещенный кабинет — это уже совсем другое. Он большой, просторный, в нем много воздуха, но на первый взгляд он кажется слишком парадным и роскошным, что никак но вяжется с предельно скромным обликом Константина Сергеевичи. Расписанный потолок, богатая люстра, большие зеркала между окнами, золоченые чашечки на книжном шкафу и только где-то совсем к стороне, у левой стены — маленький столик, диван, несколько кресел.

Правда, внимательнее осмотрев комнату, в ней можно заметить множество мелочей, так свойственных ее владельцу и таких характерных для него. Под роскошными зеркалами вы вдруг замечаете простые большие сундуки, в которые сложены (это почему-то сразу чувствуется) театральные костюмы Константина Сергеевича — спутники его успехов и исканий… А вот между дорогими чашечками возвышаются два тяжелых медных подсвечника, оставшиеся у Константина Сергеевича со времен спектакля «Уриэлъ Акоста». Или дверь, низкая, мрачная, веющая средневековьем,— дверь, охранявшая когда-то богатства «скупого рыцаря». Несколько картин — это все эскизы декораций — «Мнимый больной», «Хозяйка гостиницы», «Гамлет». А в самом верху, над диваном — шестиламповый соффитик — маленькая, трогательная примета театра. Все это я разглядел позднее, но вот…

И с дивана навстречу нам поднялся Константин Сергеевич. Как всегда, величественный и изящный, сегодня он предстал перед нами особенно парадным и торжественным. Синий костюм, черный галстук бабочкой резко оттеняли великолепную посадку его посеребренной головы.

— Очень рад, очень рад,— приветливо сказал он, прикладывая обе руки к груди.

Мы расположились напротив Константина Сергеевича. Здесь же находились Е. С. Телешева и В. Г. Сахновский, с которыми мы встречались еще на коршевской сцене.

Облокотившись на спинку дивана, сложив на коленях свои большие красивые руки, Константин Сергеевич направил свет лампы прямо в нашу сторону и, улыбаясь, с интересом оглядывал нас.

— Ну-с, гм… гм…

Это столь типичное для Константина Сергеевича «гм-гм» он всегда произносил очень громко и каждый раз с новым подтекстом. В данном случае оно как бы говорило: ну, раскрывайтесь, дайте мне материал, по которому бы я смог судить о вас, узнать вас.

— Как вы себя чувствуете у нас?— обратился он вдруг к Вере Николаевне. Очаровательная актриса, она превратилась внезапно в маленькую институтку.

— Мы прошли через сцену,— взволнованно, робко, сбивчиво начала В. Н. Попова рассказ о нашем первом дне за кулисами МХАТа,— и я ощутила