Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

А там, где-то сзади, сидели гости. Но теперь они уже не смущали меня, он увел меня от них и, казалось, сам забыл об их присутствии. Ни слова к ним, ни одного кивка головы в их сторону. Он был занят только мною и, наверное, действительно меньше всего думал о том. что гостям следует что-то объяснять в нашей работе.

Во двор въехала телега.

— Что это нам привезли,— мгновенно заинтересовавшись, увлек он меня к телеге рассматривать, что в ней навалено.

Он как-то обласкал всего меня своей благожелательностью, заставил почувствовать себя уверенно, просто, легко.

Предсказания товарищей не оправдались. Показа как будто бы никакого и не было, то есть не было ничего нарочитого. Все внимание Константина Сергеевича было направлено на то, чтобы создать нормальную, спокойную обстановку для работы, и не ради присутствующих гостей, а ради самого меня, ради моей роли, моего Плюшкина. В репетицию включился Топорков, и мы начали нормальную работу над гоголевским текстом.

Да, я понимаю, что этими действиями Константин Сергеевич не только хотел успокоить меня, отвлечь от необычного «зрительного зала»... Он хотел увести меня с пути ремесленного актерского наигрыша и поставить на путь жизненной правды. Он осторожно делал прививку мне, живому человеку — Петкеру — прививал живую почку будущего образа скупца Плюшкина, созданного Гоголем.

Репетиция кончилась.

Я вышел от Константина Сергеевича в каком-то ликующе радостном состоянии. Пошел направо по переулку, затем не выдержал, свернул в какой-то двор и там, не в силах сдержать себя, расплакался, прижавшись к стене. Сказалось, конечно, и то напряжение, в котором я находился все это время, и волнение от встречи, но главное — я не мог справиться с переполнившим меня чувством громадной благодарности великому художнику, который сумел с такой человечностью, так трогательно чутко понять меня, насмерть перепуганного, обескураженного актера, и помочь мне.

«ПРИСЛУШАЙТЕСЬ ВСЕ,— ЭТО ЧРЕЗВЫЧАЙНО ВАЖНО»

Тяжелая болезнь, необычайная подверженность простуде все чаще приковывали Константина Сергеевича к постели. В театре он бывал уже редко. Большей частью репетировал дома — в своем кабинете, а летом, в хорошую погоду, во дворе.

Но и в это время, до самых последних дней не ослабевало его острое заинтересованное внимание к делам и людям театра, его желание помочь, подсказать так, чтобы было и лучше и правильнее. Каждый разговор с актером, каждая весть из театра вызывали у него всегда вдумчивый и страстный отклик. Не было такой области в жизни актеров, о которой бы не расспрашивал Константин Сергеевич своих посетителей. Чего стоят например, взволнованные строки, полные огромной заботы об актере, о его положении в театре, о сохранности спектаклей, написанные Станиславским в письма директору МХАТа М. С. Гейтцу накануне ленинградских гастролей.

«Вот о чем была речь с Москвиным и Леонидовым,— писал он тотчас после беседы с ними.— Труппа очень сильно истрепана. Старики все больные, и, если они нужны делу, их надо беречь. Надо самому быть актером, чтоб понять, как трудно четыре дня подряд играть трагедию» (в этом месте в письме есть сноска, сделанная, очевидно, для того, чтобы не вызвать у директора недовольства актерами: «Об этом говорил не Москвин, а я. Он не жаловался и вопроса не подымал»). Я знаю, что главные роли меняются. Тем не менее такая поездка трудна. Кроме того, она очень дорого стоит. Костюмы «Федора» истрепаны, едва держатся, и возобновить их уже нельзя. Такого материала для костюмов нет. А музейных вещей (которые взяты из моих личных вещей) достать невозможно».

Какая-то удивительно трогательная, всегда нужная и своевременная забота Константина Сергеевича об актере постоянно сочеталась у него с колоссальной требовательностью.

Сейчас у нас порой устанавливается слишком снисходительное отношение к актеру. Мы много говорим о наших трудностях, о большой загруженности, об отсутствии свободного времени. Может быть, все это в какой-то мере и верно, особенно по отношению к молодым актерам. Но беда в том, что, делая скидку на отдельные трудности, мы постепенно перестаем требовать от артистов той большой и ежедневной работы над собой, с которой невозможно подлинное мастерство, без которого вянет творческая активность, глохнет даже самый яркий талант.

Константин Сергеевич требовал от актера очень многого — полной отдачи себя театру, непрестанного совершенствования физических и творческих возможностей, любви и неугомонного интереса к своему делу.

На тех немногих репетициях Константина Сергеевича, которые мне удалось наблюдать, меня сразу же, как новичка, поразило не только богатство его ума, фантазии, мастерства, не только его огромный талант режиссера, но — и, может быть, это даже прежде всего мне бросилось в глаза — его умение охватывать своей работой всех окружающих, всех заражать ею. Делал он это не то чтобы непроизвольно, а совершенно сознательно, нарочно будоража каждого, даже нас, просто наблюдавших за репетициями.

«Прислушайтесь все…» — нередко увлеченный чем-то, обращался он к нам, и возникал большой разговор о путях и задачах творчества, в котором не могли не участвовать все присутствующие.

Вот, например, идет репетиция сцены свидания двух любящих друг друга героев пьесы. Вдруг ее прерывают знакомые слова:

— Прислушайтесь все,— это чрезвычайно важно… Можете ли вы сценически определить любовь? — говорит Константин Сергеевич.— Вздохи, взгляды — все это только изображение любви, но не само чувство,— нам нужно найти действенное выражение любви, а оно заключается прежде всего в желании сделать приятное любимому человеку. Надо внимательно следить за каждым словом, за каждым жестом любимой и исполнять даже еле заметные, незначительные ее желания. Так, если она хочет пить, он должен найти удобный момент, чтобы принести ей стакан воды, если ей холодно, нужно закутать ее в шаль. В каждом чувстве мы должны искать его действенную сторону.

Однажды на сцене в декорациях репетировали один из актов «Талантов и поклонников». Репетиция затянулась, и было уже около пяти часов, когда Константин Сергеевич отпустил исполнителей. Мы — «зрители» — тоже поднялись было уходить, как вдруг нас остановил голос Константина Сергеевича:

— А ну-ка, пойдите поживите на сцене, обживите комнату.

Удивленные, мы поднялись на сцену и нерешительно стали располагаться на ней — кто-то сел на диван, кто-то подошел к окну… Нашей задачей было вести себя на сцене как можно естественнее — удобно, уютно устроиться среди окружающих предметов. Константин Сергеевич внимательно следил за нами, что-то подсказывал, хвалил отдельные мизансцены и жесты, радовался интересной выдумке, вызывая в нас ответное стремление к новым находкам, к поискам большей выразительности.

Представьте себе