Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер

Станиславский был в первую очередь деятелем театра, поэтому все в театре имело для него первенствующем значение, все в его глазах было воедино связано с основным — с творчеством. Трудно передать ту всепоглощающую любовь к театру, которой жил Станиславский,— страстную, бесконечно неуспокоенную любовь художника, для которого в искусстве поистине малые и большие дела существовали неразрывно. Всю жизнь воюя с дурным влиянием старого театрального быта, он знал, как заразительно его влияние. Отсюда и его беспокойство, его каждодневная тревога за театр.

Мне всегда казалось, что Константин Сергеевич входил в театр в каком-то особенном, приподнятом, я бы сказал даже, в торжественном состоянии, настроенный, если можно так выразиться, на очень высокую волну. Несмотря на десятки лет, проведенных в театре, он до самых последних дней не мог относиться к нему по-будничному. Сцена для него постоянно оставалась чем-то возвышенным, волнующим, необыкновенным. Может быть, как раз от такого ощущения театра возникало и обостренное ощущение Константином Сергеевичем всех шероховатостей, его болезненное восприятие каждой соринки в стенах театра. И именно потому был так велик его авторитет, так глубоко западало сказанное им слово, что сам он был для всех нас воплощением чистого, возвышенного, строгого отношения к своему делу, к искусству.

«Подходи к каждой роли, как к первой» — это требование искренности, горячности, непосредственности в творчестве целиком можно отнести и к его стремлению оставить в той же свежести, нетронутости и организационные, этические нормы созданного им театра. «Приходи в театр всегда, как в первый раз,— с той же любовью, с той же трепетностью» — такими словами можно было выразить требования, предъявляемые Константином Сергеевичем к нашему театральному быту, к нашей жизни на сцене и за кулисами. Он учил этому каждого, кто переступал порог театра,— и зрителя, и артистов, и технических служащих.

Однажды в спектакле «Братья Карамазовы» у Л. М. Леонидова отклеились усы. Г. Д. Синицын тогда еще недавно принятый в театр гример — тотчас поспешил на сцену. Он торопливо пробирался за кулисы, но присутствовавший здесь Константин Сергеевич возмущенно остановил его: «Куда вы?» Узнав о причине спешки, он отпустил Синицына. Когда все было закончено, Константин Сергеевич взял Синицына за руку и долго водил по сцене, показывая ему, как надо ходить и вести себя за кулисами. Константин Сергеевич шел на цыпочках, осторожно переступая с ноги на ногу, как ходят, боясь нарушить чей-то покой.

Сам я не видел, но многие вспоминают о том, что часто, идя на сцену или уходя с нее, Константин Сергеевич шел именно так, умышленно наигрывая тишину. Шум шагов и голосов за сценой во время спектакля или репетиций приносил ему буквально физические страдания.

Сколько гневных, горьких слов записано его рукой об этом в театральном журнале!

«Те, кто не чувствует сцены, не будут артистами. К ним я переменю отношение»,— писал он о разговаривающих за кулисами.

«За сценой топали. Нужно воззвание к артистам и артисткам, и старым и молодым!!!»

«Среди тишины простые шаги кажутся лошадиным топотом!!!»

Многие сохранившиеся в театральном журнале записи Константина Сергеевича необычайно красноречивы. Сделанные, как он нередко говорил, «в самый момент боя», они даже внешне, зрительно не могут не впечатлять нас. Возмущение, протест, гнев, скорбь как бы пронизывают даже почерк Константина Сергеевича. Сколько таких строк в журнале — размашистых, жирных, со следами гневно вдавленного пера! Кажется, что писавший их не мог сдержать своего волнения, темперамента, чтоб заставить руку спокойно водить пером. А восклицательные знаки! Иногда их можно заметить четыре, пять подряд. И от всего этого веет большой искренностью, необыкновенной силой безыскусственного гнева и протеста, наполняющих того, перу которого принадлежат такие строки.

Но, конечно, главное — это само содержание записей Константина Сергеевича. Как много и как волнующе говорят они о беспокойной натуре Станиславского, о его страстной, всепоглощающей любви к своему делу, о его тревогах, опасениях, о мечте и мудрости.

Нет ни одной области в деятельности театра, которой бы не коснулись эти записи. И в любом случае они — результат пристального внимания, неподдельной одержимости интересами сцены и тесно связаны с поведением самого Константина Сергеевича в театре, с тем, что он внушал всем ежедневно и в часы репетиций, и во время бесед, и просто в случайном разговоре. Здесь встречаются и удивительные по своей тонкости замечания, имеющие непосредственное отношение к творческому процессу. Вот, например, после одного из спектаклей «Вишневого сада» Константин Сергеевич пишет:

«Необходимо сделать обращение ко всем участникам «Вишневого сада» (а может быть, и других пьес?!) — все выгрались в пьесу и роли. Всем уютно, хорошо, и они начинают жить для себя своей личной жизнью. Многое в этом ценно и хорошо. Но, живя для себя, они забывают о пьесе, о Чехове, его мыслях и чувствах, которые передают друг другу, забывают о сквозном действии и идут не по его начертанному пути… Вот и получается: в то время как один артист ведет важную сцену, говорит важную мысль,— другие разыгравшиеся артисты очень хорошо и жизненно пестрят деталями, мелочами, вновь введенными мизансценами. Одно убивает другое. Получается общая пестрота, правдивая… [неразборчиво], но не ярко и просто выявленная жизнь духа, очищенная от лишнего, которая должна быть в искусстве… Надо помнить о главном».

Станиславский, всегда требующий от актеров простоты и естественности сценического самочувствия, никогда не делал это самоцелью. Такое самочувствие нужно ему было именно для того, чтобы полнее, глубже, выразительнее раскрыть замысел драматурга.

А через несколько дней он писал о технических неполадках в том же «Вишневом саде»: «В первом акте деревья вишневые истрепались. Они ужасны, они перестали быть белыми и стали серыми. Они обтрепались и лишены всякой поэзии…

Такой Вишневый сад, как у нас, надо вырубать… Ну его ко всем чертям. Поправить деревья, добавить ветви со светло-зеленой листвой».

Поразительно, как при всем обилии дел, которыми занимался Константин Сергеевич, он успевал все видеть в театре — и плохое и хорошее — и откликаться мгновенно, горячо, всем сердцем.

Вот Константин Сергеевич заметил неграмотно написанное объявление, и тотчас замечание в журнале: «В мужском фойе висит объявление о том, чтобы не бросать окурков и проч.— с грамматическими ошибками. Для Художественного театра — это нельзя».

А сколько боли и возмущения в другой записи:

«Рукомойник в нашем умывальнике оказался не вымытым с последнего спектакля «Федора», трубы засорены, краска и грязная вода — стоит в рукомойнике!! Неужели это картина постепенного разрушения».

Страх за театр, за то, что он может прийти в запустение, перестает восприниматься как храм, заставлял