Избранные труды - Федор Августович Степун

Конечно же, не Руссо и Монтескье 283, не Сен–Симон 284 и Прудон 285, не Бакунин 286, Маркс, Лассаль 287 и Фейербах были в эпоху, когда слагалась и разражалась русская революция, властителями душ и чувств европейского человечества, а Шопенгауэр, Вагнер, Ницше, Достоевский, Толстой и Ибсен.

Но если так обстояло дело в европейском масштабе, то в национально–русском оно обстояло еще сложнее и заостреннее. В России революционная идеология была не только отсталою, но тою духовно–революционною силою, которая десятилетиями расстреливала из приземистых крепостей толстых журналов и газетных траншей все самые талантливые явления русской духовной жизни: русскую религиозную философию, русский символизм, все передовое антипередвижническое искусство, Розанова 288 и даже… Достоевского. .

Объяснение этого трагического обстоятельства, этой духовной реакционности русской революционной идеологии я искал в двойном отношении России к Европе. Социально, политически и экономически бесконечно отсталая, Россия в сфере своего религиозноэстетического сознания шла в лице Достоевского, Толстого, Соловьева и их последователей почти впереди Европы. Не успев еще практически разрешить ни одной насущной проблемы французской революции, она на революционном опыте Европы гениально, но в отношении своих собственных исторических задач как бы преждевременно, учла все возможности прискорбных последствий революционирования мысли широких народных масс. Начиная от летучей фразы Герцена 289 о «коронованных мещанах» 290 и не кончая «Бесами» 291, русская мысль никогда не переставала восставать против безбожной цивилизации Европы и ее идолопоклонничества перед прогрессом.

В этом расслоении России на политически очень отсталую и на духовно пророчески–передовую виделась мне главная причина того положения вещей, юмористическая формула которого дана Соловьевым, утверждавшим, как известно, что в России люди, верующие в Бога, все — чуть ли не за порку крестьян, а верующие в обезьяну как в прародительницу рода человеческого — за положение души своей за други своя.

Прения после моей «Идейной немощи» (помню, что на одном из заседаний меня против жестоких нападок социалистов авторитетно защищал тогда совсем еще молодой, но уже «солидный» ученый, покойный Богдан Александрович Кистяковский 292) бывали крайне оживленны. В общем все оппоненты меня, конечно, беспощадно «разделывали»; благодарил же каждый раз только председатель, но не за содержание, а за «сбор».

Оппоненты мои распадались на два лагеря: на «всех» и на «одного». «Все» были, как тогда полагалось в русских университетских колониях, социалистами и революционерами — с. р., с. д., бундовцы 293; «один» был невероятным и непонятным явлением, возбуждавшим острую ненависть и презрение «всех». Монархист и юдофоб, он белою вороною ходил по улицам Гейдельберга в распахнутой николаевской шинели, с Георгиевским крестом (он добровольцем участвовал в японской войне) на тугой, подложенной груди. «Все» упорно доказывали мне, что раз я хочу революцию, то не смею и не могу глубоко реакционные явления Достоевского и Соловьева ставить выше идеологии революционного социализма. Как я ни варьировал свою мысль, что я совсем не хочу революции, потому что она как таковая вообще не может быть предметом чьего бы то ни было разумного желания, а только жду и хочу ее приближения (как врач ждет и хочет приближения кризиса) ради духовного выздоровления России, она моими оппонентами не воспринималась. Я оставался у них на подозрении, причем наиболее ортодоксально верующие в «праматерь–обезьяну» высказывали даже впоследствии всяческие темные соображения о моей близости с георгиевской шинелью, которая, правда, неоднократно приходила ко мне увещевать не возиться с «жидами и социалистами» и с которой я из духа протеста против революционного доктринерства не раз появлялся в штаб–революционном гейдельбергском кафе.

Спустя несколько месяцев после описанных выступлений я приехал в Москву и задумал напечатать свой доклад. Литературных связей у меня не было, к редакциям я относился со священным трепетом. Но вот через товарища по университету я познакомился с его дядюшкой, редактором «Скорпиона» и «Весов» Сергеем Александровичем Поляковым 294. В назначенный час я снес в «Метрополь» свою рукопись; в назначенный же пришел за ответом. О напечатании в либеральной прессе, как мне того хотелось, не могло быть и речи. Для «Весов» рукопись была слишком «политична», Сергей Александрович любезно предлагал устроить ее в «Новом времени» 295.

Так печально кончилась моя первая попытка литературного выступления по вопросу об идеологических основах революции.

* * *

Быть может, годы войны были единственной эпохой русской жизни, в продолжение которой старая тяжба между революционно–демократическими и религиозно–национальными энергиями была если и не глубинно осилена, то все же в значительной степени сведена на нет. Причина этого явления, как всюду и всегда, — «недоступная для человеческого ума совокупность причин». Но недоступность — недоступностью, а доступность — доступностью. В порядке же последней совершенно очевидно, что главная причина состоявшегося примирения была демократизаиия нашей религиозно–национальной мысли, ее внутренний разрыв с идеологией и пафосом монархизма. Разрыв этот был обусловлен двумя обстоятельствами: во–первых, тем, что, воюя в союзе с Антантой против центральных монархий, Россия — и прежде всего, конечно, в лице шовинистически настроенных национально–религиозных кругов — естественно, не могла, в противоположность явно демократической идеологии своих союзников, поддерживать сакраментально–монархическое миросозерцание Бетмана–Гольвега 296, а во–вторых, потому, что с первых же месяцев войны выяснилось полное бессилие нашей монархии защищать национальное дело России и в связи с этим необходимость широкого участия демократической общественности в организации военной победы. Так на двух разных, но внутренне между собою связанных путях слагалась для национально–религиозной русской мысли необходимость демократической ориентации.

Так как теперь многое, к сожалению, слишком многое изменилось, то мне кажется очень важным напомнить, что столь модные ныне и находящие широкий отклик в наших религиозно–философских и национально–монархических кругах мысли: о правде неравенства и лжи уравнительства, о меоничности 297 демократизма и тлетворности рационалистического прогресса, о противоположности трагического смысла культуры и оптимического парламентского красноречия, — проповедовались и перепевались в 1914 г. не столько в России, сколько во враждебном нам лагере, в Германии.

Приступив после писаний софиианцев 298, евразийцев 299 и всех прочих демократоборцев и социалистоедов («числом поболее, ценою подешевле» к чтению «Аполитических размышлений» Томаса Манна 300 — очень типичной для своего времени книги, имеющей много точек соприкосновения с «Гением Воина» Μ. Шелера 301), я был поражен, до чего начатые в 1914 г. и законченные к началу 1918 г. записи этого тонкого, умного и глубоко консервативного немца (перекочевавшего, как известно, в последнее время в лагерь демократии)