Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

Я повернулся к Феде полностью, всем корпусом. Он вздрогнул и эта жалкая маска облегчения сползла с его лица, обнажив прежний дикий страх. Он побледнел еще сильнее.

— Ты думал, Федя, — мой голос прозвучал громко, отчетливо, на всю замершую площадку, нарезая тишину, как нож, — что можно избить человека ногами, когда он уже не может встать, и за это не будет никаких последствий? Что можно ударить сзади, подло, и просто забыть? Что все так и останется, как было? Что ты всегда будешь сверху, а я — в грязи под твоими подошвами?

Тишина на плацу стала гробовой. Я видел, как у Митрия, стоявшего у столба, резко дернулась седая бровь, а потом его смуглое, изрезанное шрамами лицо медленно налилось тяжелой, багровой кровью.

Он смотрел то на меня, то на Федю, и в его умных, усталых глазах медленно вспыхивало понимание, а за ним — холодная, жесткая, праведная ярость. Он складывал факты. Мое исчезновение. Возвращение. Слова. И теперь поведение Феди.

Картина складывалась, и она была отвратительна. Среди учеников прошел приглушенный, шокированный шорох.

Драки в деревне — дело обычное, да. Схватились, получили, помирились. Среди детей — тем более. Но избиение лежачего, добивание, да еще и с помощью пришлого городского… это пахло уже чем-то другим. Чем-то подлым, против чего восставала грубая, но искренняя деревенская справедливость.

Федя стоял, как вкопанный столб. Страх на его лице боролся с тупым, врожденным упрямством.

Он понимал, что отступать некуда. Весь плац, вся его «шайка», даже его сестра смотрят на него. После моих слов, после этого публичного обвинения, отмазаться «обычной потасовкой» или «нечаянностью» уже не выйдет. Либо он выходит и получает по заслугам, либо навсегда становится тем, кто прячется за юбкой сестры и бьет лежачих.

Он сделал шаг вперед. Неуверенный, будто ноги были ватными. Потом еще один.

Вышел в центр круга, оставленного зрителями. Встал передо мной, пытаясь выпрямить спину, надуть грудь, натянуть на бледное лицо прежнюю маску презрения и превосходства.

Не вышло. Маска треснула и висела лохмотьями. В его глазах было только ожидание удара.

— Жалеть? — его голос сорвался на первом слове, но он с силой выдавил его, пытаясь звучать грубо. — Нет. Не жалею. Я понял тогда… что это моя последняя возможность. Последний раз сделать тебе так, как ты этого заслуживаешь. Пока ты еще не стал намного сильнее меня. И я ей воспользовался. Сполна. Чтобы запомнил. Чтобы знал свое место.

Внутри меня зашевелилось что-то холодное, тяжелое. Нужно было отдать должное, в этом признании была своя кривая, уродливая храбрость.

Признать такое, зная, что сейчас получишь в ответ, и получишь сполна. Но эта жалкая храбрость отчаяния не отменяла и не искупала того, что он сделал. Не отменяла подлости, жестокости и мерзкого удовольствия, которое он тогда получил.

— Запомнил, — тихо, но так, чтобы каждое слово упало как камень, сказал я. В голосе не было ни злости, ни торжества. — Теперь твоя очередь.

И ударил.

Глава 19

Не было неторопливого разгона и демонстрации силы. Было движение, выверенное до миллиметра.

Вся сила, накопленная за недели поедания Зверей и бесконечной практики. Вся плотность Духа, пульсирующая в жилах. Вся холодная решимость, созревшая в тот самый миг, когда я увидел его ухмылку облегчения за спиной поверженной сестры.

Все это сконцентрировалось, сжалось в пружину и высвободилось в одном коротком, резком ударе правой рукой. Кулак, несущий в себе всю тяжесть моего нового тела и всю волю, врезался ему прямо в переносицу.

Раздался сочный, отвратительный хруст ломающегося хряща и, возможно, тонкой кости. Голову Феди отбросило назад с пугающей скоростью.

Его тело, потерявшее связь с землей, описало короткую нелепую дугу и рухнуло на спину с мягким стуком в трех метрах от меня. Он не застонал, не дернулся, не попытался встать. Просто лежал, раскинув руки, как тряпичная кукла.

Из расплющенного носа почти торжественно поползла густая, практически черная в вечерних сумерках кровь. Она заливала его рот, подбородок, капала на пыльную землю плаца.

* * *

Я вернулся домой, когда на деревню уже начали спускаться синие сумерки. В окнах нашей избы желто светились квадраты, а из трубы поднимался ровный, жирный столб дыма. Тетя Катя готовила ужин.

Толкнул калитку, и она слабо звякнула. Во дворе пахло дымом, остывшей землей и чем-то кисловатым из открытого погреба.

Вошел в сени, где уже стояла вечерняя прохлада, перед этим сполоснув лицо у колодца недалеко от дома и смыв липкую пыль. Со стопки у двери сгреб грубое полотенце, вытер им лицо, потом долго и тщательно тер руки, будто счищая с них не только грязь. Потом глубоко вдохнул и открыл тяжелую дверь в горницу.

Тепло и запах тушеной капусты с салом ударили мне навстречу. Тетя Катя стояла у печи, спиной ко мне, и мешала большой деревянной ложкой что-то в чугунке. Скрип двери заставил ее обернуться.

На ее лице, освещенном прыгающим светом лучины, промелькнуло сразу несколько выражений. Остатки дневной растерянности, мгновенная привычная раздраженность и что-то новое — настороженное и выжидательное. Она молча смерила меня взглядом с ног до головы.

— Пришел, — бросила наконец, поворачиваясь обратно к печи. Голос был ровным, без обычной едкой ноты. — Ужин скоро. Садись.

Я кивнул, хотя она этого не видела, и прошел к столу. Моя табуретка стояла на своем месте, у самого края, возле печки. Я сел, сложил руки перед собой на грубой столешнице.

Тишина в горнице была густой, почти физической. Ее нарушало только негромкое потрескивание березовых поленьев за заслонкой, да булькающее, равномерное шуршание варева в котелке.

Я смотрел на сгорбленную спину тети, на знакомый платок и понимал, что тишину эту нужно разбить. Иначе она начнет давить, обрастет невысказанными вопросами, и к утру мы снова окажемся по разные стороны баррикады.

— Я побил Федю сегодня, — сказал ровно, без вызова или хвастовства.

Ложка в ее руке замерла на секунду, потом снова задвигалась, но движения стали медленнее, тяжелее.

— Он с самого детства меня изводил. Шпынял по поводу и без. Но когда он начал заниматься у Митрия, а я стал работать по участку, мы перестали часто пересекаться и все как-то улеглось. А этим летом он придумал, что я должен их с Фаей будить, готовить им завтрак, собирать их в школу. Я был против, но ты моего мнения никогда