Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

Дядя Сева, сидевший рядом с ней, мирно попивал из своей личной деревянной чаши что-то явно покрепче кваса — то ли медовуху, то ли то самое вино. Он изредка бурчал что-то вроде «ага» или «спасибо» в ответ на похвалы, но большей частью просто жевал, уставившись в свою тарелку, явно чувствуя себя неуютно — как рыба, выброшенная на берег этого всеобщего ликования.

А в центре внимания, в самом пекле праздничного ада, была Фая. Ее посадили между родителями, как драгоценную икону.

На ней действительно было новое платье — из серой, плотной городской ткани, без единого украшения, с высоким воротником и длинными рукавами. Платье было простым, даже строгим, но чистота кроя и качество материи показывали, сколько на него было потрачено денег и усилий.

Фая сидела неподвижно, будто вырезанная из серого льда. Ее руки лежали на коленях, плечи были чуть подняты и втянуты в себя.

На ее обычно высокомерном лице не было ни тени радости, ни капли гордости. Только напряженная скованность. Ей явно хотелось сейчас оказаться где угодно, но только не здесь. Каждый новый человек, подходивший к столу с поздравлениями, заставлял ее слегка вздрагивать.

— Поздравляем, Фаечка! Такая умница, такая красавица! — визгливо причитала соседка Агафья, тыкая в сторону Фаи корявыми пальцами и кладя на край стола перед ней завернутый в грубую, небеленую ткань сверток. — Это тебе, родная, отрез ситца из моих запасов! Чтоб в той академии городской вспоминала о нас, о простых-то!

Фая медленно перевела на нее взгляд. Губы ее шевельнулись.

— Спасибо.

Вышло сухо, безжизненно.

— Настоящая надежда нашей деревни! — бухал уже кузнец, подходя и с размаху кладя свою огромную ладонь на плечо дяди Севы. Тот едва не грохнулся лицом в тарелку. — Ты, Сева, держись теперь! Дочь в городе прославит, имя наше на карту поставит! А мы тут под крылышко к ней со временем подтянемся, глядишь!

Дядя Сева только тяжело крякнул, отодвигая кружку, и пробормотал:

— Да уж… поглядим.

Я наблюдал за этим непрерывным потоком лести, подарков и напыщенных речей и одновременно — за тетей Катей.

Она была как паук в центре паутины. Кивала, благодарила, и я видел, как в ее глазах щелкают невидимые счетоводские костяшки. Она потратилась на этот пир — на еду, на вино для старосты и сотника, — чтобы теперь собирать дань и отбить праздник по полной.

Мой взгляд, скользнув по ликующей толпе, наткнулся на Федю, сидевшего рядом с дядей Севой. Он не пытался вставить слово в разговор, вообще никак не показывался. Просто… ел. Спокойно, сосредоточенно. Отрезал аккуратный кусок мяса от окорока, клал на хлеб, откусывал, жевал. Потом запивал квасом, ставил кружку, снова отрезал.

Его движения были лишены обычной резкости. Это было странно. Неправильно. Совсем не похоже на того Федю, которого я видел еще два дня назад — грохотавшего по дому, хлопавшего дверями так, что звенела посуда, и оравшего на мать, что он тоже чего-то стоит, что это несправедливо, что Фая всегда была только его тенью, а теперь ее вознесли на небеса, а его — в грязь.

Где та ярость? Где-то кипение, что било из него, как пар из перегретого котла?

Теперь он сидел, как тихий, послушный щенок, спокойно позволяя себя игнорировать. И это не сходилось. В голове всплыли слова Звездного, брошенные как-то между ударами его костяной марионетки.

«Люди не меняются за день. Их нутро не переворачивается, как блин, без веского повода. Если яростный пес, который всегда рычал и рвался с цепи, вдруг перестал лаять и забился под лавку, ищи одну из двух вещей, либо кость в его зубах, ради которой он готов терпеть, либо перегрызенную цепь».

У Феди не было «кости». Его публично унизили. Сестру, его вечную «младшую», вознесли на пьедестал, о котором он, вероятно, и сам мечтал. Его самого отодвинули в тень, заставили выполнять черную работу.

Он должен был кипеть. Должен был сидеть сейчас, мрачно насупившись, сжимая кружку так, чтобы глина трескалась, бросать злобные, испепеляющие взгляды на меня, на Фаю, на всех. Должен был хоть как-то проявлять свою ярость, пусть даже немую.

Но нет. Только это спокойствие. Методичное жевание. Принятие своего нового места.

Я сильнее прижался спиной к плетню, продолжая наблюдать за ним, но стараясь делать это незаметно, через головы смеющихся, жестикулирующих гостей. Федя поднял свою кружку, отпил медленным, ровным глотком, поставил ее на стол с тихим стуком.

Он даже разок повернулся и перекинулся парой слов с сыном кузнеца, который сидел сбоку, вне главного стола. И на лице Феди, когда тот что-то сказал, мелькнула какая-то тень. Он явно знал что-то, чего не знал больше никто.

Тревога поползла от основания черепа вниз по спине, сжимая мышцы. Я не понимал, в чем дело. Не мог найти причину, ни одной зацепки.

Но эта перемена, это спокойствие — оно было неправильным. Оно нарушало все известные мне правила поведения этого человека. А если что-то нарушает правила — Звездный не уставал это повторять, — значит, ты чего-то не видишь.

Напряжение сжало плечи, заставило спину выпрямиться, ноги инстинктивно уперлись в землю, готовые к толчку. Праздничный гул, смех, звон посуды — все это внезапно стало казаться фальшивым.

Подарки, наконец, перестали подносить. Последний сверток, от семьи рыбаков с дальнего конца деревни, занял место на и без того ломящемся от даров краю стола.

Глиняные кружки и деревянные чаши поднимались снова и снова, звонко стукаясь друг о друга.

— За Фаю! За нашу звездочку! Чтобы в городе не затерялась и славу о родной деревне по всему свету разносила! — гремел кто-то из кузнецовых подмастерий, уже изрядно хмельной.

— За академию! — подхватил другой. — Чтобы училась прилежно, и начальство ее сразу заметило! Быстро по ступенькам пошла!

— За родителей, что такого сокола вырастили! Честь им и хвала! — вставила какая-то женщина, и в ее голосе звенела неподдельная, пьяная восторженность.

Тосты громыхали один за другим. Тетя Катя сидела, выпятив грудь, и кивала на каждый, ее щеки и шея горели алым румянцем от смеси вина, жары и всеобщего, пьянящего внимания.

Она улыбалась, но улыбка была напряженной, скошенной, как будто она боялась упустить хоть один комплимент, хоть один взгляд, полный зависти или уважения. Дядя Сева тоже мутно улыбался, кивал в такт тостам и чокался со всеми подряд, кто подходил. Его движения стали размашистыми и неточными.

А Фая… Фая поднимала свою почти полную кружку с обычным квасом ровно настолько, насколько этого требовала простая вежливость — чуть оторвав от стола,