Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

Они двигались синхронно, заполняя промежутки между домами, между плетнями, пока не сомкнули вокруг празднующей, а теперь притихшей толпы не слишком плотное, с широченными прорехами, но от того не менее угрожающее кольцо.

Их было немного — человек двадцать. Но вид у них был такой, что остатки веселья на площади умерли окончательно и мгновенно, как костер, залитый ушатом ледяной воды из зимней проруби.

Красные мундиры. Четкого, почти щегольского военного кроя, с рядами медных пуговиц, блестевших в свете факелов. На груди у каждого — вышитый золотой нитью свирепый медведь, вставший на дыбы.

Те самые мундиры, что я видел на городских, которые рыскали по лесу в поисках Звездного. Только те были в более походных, потрепанных вариантах. Эти же были парадными, чистыми, отглаженными, и от всей этой двадцатки веяло не просто службой, а холодной, не терпящей ни малейшего возражения силой.

Триста деревенских душ против двадцати городских бойцов. Но цифры не имели ровно никакого значения.

По площади прокатился не крик, а низкий испуганный гул, похожий на стон раненого зверя. Люди инстинктивно сбились в более плотную кучу, оттесняя детей и женщин в самый центр, к главному столу. Веселье испарилось.

Староста Евгений Васильевич медленно, с видимым усилием поднялся с места за главным столом. Его лицо было землисто-бледным, но он собрал все свое достоинство, весь авторитет. Откашлялся, сделал шаг вперед, к ближайшему краю кольца из красных мундиров, и поднял руку в умиротворяющем жесте.

— Господа! Добро пожаловать на наш скромный праздник! — его голос дрогнул на первой фразе, но потом окреп. — Чем обязаны такой… неожиданной чести? Может, присоединитесь, выпьете за здоровье нашей молодежи, за…

Он не договорил. Его голос был заглушен другим звуком.

Федя вскочил со своего места так резко, с таким бешеным усилием, что стул, на котором он сидел, с грохотом опрокинулся, ударившись о доски настила. Все взгляды, включая ошарашенного старосты, метнулись к нему.

Его лицо, которое я всего час назад видел спокойным, почти отрешенным, теперь пылало нездоровым возбуждением. Щеки покрылись красными пятнами, глаза горели как угли.

Но не страхом. Нет. В них читался чистый, незамутненный триумф. Злой, мелкий триумф обиженного ребенка, который наконец-то может отомстить.

Он вытянул руку, и его указательный палец ткнул в воздух, сквозь толпу с испуганными лицами находя меня там, где я стоял, оторванный от Маши, почти один на открытом, хорошо освещенном пространстве.

— ВОТ ОН! — завопил Федя, и его сорванный, визгливый, полный ненависти и торжества голос резанул по мертвой тишине, как нож по стеклу. — Это он! Сашка! Подбросыш! Он всем врал! Он получил силу от той звезды, что упала! Он ее нашел в лесу первым! Он ее спрятал! Я все знаю! Я видел, как он тайком в лес бегал! У него сила не от Митрия, а оттуда! От звездного чудовища! Взять его!

Слова Феди повисли в воздухе, острые и ядовитые. И в мой мозг, еще секунду назад отупелый от танца и глупого счастья, вонзилось холодное понимание.

Ваня. Конечно же Ваня. Внук старосты, который с позором сбежал в город после нашей драки в Дубовой Роще. Федя связался с ним. Нашел способ: через кого-то из возчиков, через странствующего торговца, черт знает как.

Передал весточку. Рассказал о моей внезапной силе, о том, что я исчез и вернулся другим. И Ваня, такой же злой, мстительный, с таким же уязвленным самолюбием, передал информацию красным мундирам.

Федя не просто сидел спокойно. Он ждал. Терпеливо ждал этого самого момента, когда сможет выдать меня перед всеми, получить свою награду от сильных мира сего.

Подлец. Маленький, трусливый, мерзкий подлец, готовый сжечь все вокруг, лишь бы ему досталось хоть немного тепла от этого огня. Не верилось, что он был настолько тупым, чтобы не понять: схватив меня, мундиры не остановятся.

Я видел, как по толпе деревенских, замерших в кольце красных мундиров, прошла волна, видимая почти физически. Головы повернулись ко мне, десятки пар глаз уставились в мою сторону.

В них мелькало разное: сначала шок от самого факта доноса, от этого громкого публичного обвинения, потом быстрое, лихорадочное переваривание брошенных слов — «сила после звезды», «украл», «бегал в лес»…

Зависть. Да, конечно, зависть к тому, что у чучела оказался такой шанс, такой клад. Алчность — смутные мысли о том, что он, наверное, нашел сокровище, артефакт, и теперь это можно у него отнять. И у некоторых, очень немногих, — быстрая искорка жалости, которую я видел в широко раскрытых глазах Маши, стоявшей в толпе рядом со своими родителями.

Но и та искорка тут же гасилась всеобщим плотным, удушающим страхом. Страхом перед этими двадцатью неподвижными фигурами в красном, перед их холодной, безличной силой.

Фая встала быстро, резко. Ледяное спокойствие, которое она держала весь вечер, разбилось, как тонкое стекло, ударившееся о камень. На ее лице отчетливо читался не просто гнев, а чистое отвращение.

Она даже не взглянула на городских, на меня. Вся ярость была для одного человека. Она взмахнула рукой. Не для сложной техники Духа, а просто со всей силой, на которую была способна, дотянулась над головой дяди Севы до брата. Ее открытая ладонь со всего размаху, с хрустящим звуком, врезалась Феде в щеку.

Звук был хлестким, влажным, отчетливым. Голова Феди дернулась в сторону, тело, потеряв равновесие, откинулось назад. Он рухнул на землю рядом с настилом, задев и опрокинув стоявший на краю глиняный кувшин с квасом.

Тот со звонким грохотом разбился, облив Федю и землю темной, пахнущей хлебом жидкостью. Он лежал, потирая покрасневшую щеку, смотря на сестру снизу вверх с немым, идиотским удивлением.

Но на эту семейную драму уже никто не обращал внимания. Все взгляды были прикованы к солдатам и ко мне.

Из кольца красных мундиров отделилась одна фигура и неспешным, уверенным шагом направилась к центру площади. Он шел мимо замерших деревенских, и те инстинктивно, молча расступались, образуя узкий, прямой коридор.

Это был тот самый человек, что допрашивал меня ранним утром в нашей избе. Топтыгин. Его лицо с тонкими бесцветными губами и глубоко посаженными глазами было обращено ко мне.

Он прошел мимо главного стола, не удостоив взглядом ни бледного, потерянного старосту, ни тетю Катю, вцепившуюся в стол пальцами, ни валяющегося в луже кваса Федю.

Остановился в десяти шагах от меня.

— Местоположение, — произнес он. Голос был ровным, без эмоций. — Человека, который упал в огненном шаре. Где он?

Вокруг снова прошел гул, на этот раз испуганным шепотом.

— Человек? В звезде? О чем он?

— Так это был