Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

И мы перестали думать. Просто позволили телу ловить этот ритм и двигаться вместе с ним. Шаг влево, притоп правой ногой. Шаг вправо, еще притоп. Рука на ее талии — легкое, почти невесомое прикосновение через тонкую ткань платья. Ее рука на моем плече, пальцы слегка впивались в рубаху.

Потом музыка изменилась, стала быстрее, и мы разъединились, покружились на месте каждый сам по себе. Я неуклюже, она, подхватив подол платья, грациознее. Потом снова сошлись — уже смелее, не боясь столкновения.

Сначала еще робко, следя за движениями других пар, потом все свободнее, переставая оглядываться. Смех, который душил меня от неловкости в начале, вдруг вырвался наружу — чистый, легкий, беззлобный.

Я не смеялся над собой или над ней. Я смеялся просто потому, что это было весело. Маша тоже засмеялась, звонко и заразительно, и ее лицо в этот миг преобразилось, смыв с себя всю застенчивость и напряжение, став просто юным, открытым и радостным.

Мы уже не пытались танцевать «правильно» или как-то особенно. Мы просто двигались, отдаваясь потоку музыки, теплому воздуху и всеобщему шумному веселью. Пот тек по спине, пропитывая рубаху, дыхание сбилось, в ушах стучала кровь, но это не имело никакого значения.

В этот миг, в этом шумном вихре запахов жаркого, пота и земли, под оглушительные звуки дудки и барабана, глядя на раскрасневшееся, улыбающееся мне лицо девушки напротив, я вдруг поймал себя на мысли, что в груди распирает что-то теплое, светлое и невероятно легкое.

Что-то поднималось из самой глубины, прогоняя все старые обиды, страхи и горечь. И я понял, что это, наверное, и есть оно. Самое простое…

Счастье.

Глупое, сиюминутное, ничем не оправданное и от того еще более ценное. Возможно, первое настоящее в моей жизни. Или первое, которое я мог назвать именно так без оговорок, без оглядки и без вечного, подспудного страха, что его вот-вот отнимут, растопчут или испортят.

Оно было здесь и сейчас. В запыленных башмаках на твердой земле, в запахе кваса и в смехе девушки с веснушками.

Жаль, что оно, как оказалось, было недолгим.

Глава 21

Мы кружились уже в третьей или четвертой плясовой. Музыка стала быстрее, ритм бил прямо в грудь. Смех застревал в горле от быстрого, хриплого дыхания, а весь мир сжался до нескольких простых вещей: до оглушительной трели дудки и глухого буханья барабана, до теплой, чуть влажной от пота ладони Маши в моей руке и до ее сияющих смехом глаз, в которых отражались прыгающие огни факелов.

Я почти забыл о Феде, о его подозрительном спокойствии, о Берлоге, о Звездном. Почти. Где-то на краю сознания еще теплилась настороженность, как тлеющий уголек, но его заливал целый водопад простой, шумной радости.

Над нашими головами, в густой, бархатной синеве уже почти ночного неба, где только-только начали проступать первые бледные звезды, грянул взрыв.

Он был не похож ни на гром, ни на треск дерева. Звук сухой и резкий, как будто само небо надорвалось. Не раскат, а именно удар. Один.

И следом за звуком через долю секунды вспыхнул свет. Огненная сфера — ослепительно-рыжая и невыносимо яркая в центре, с клубящимися алыми краями — на миг повисла высоко над темными коньками крыш, осветив площадь, лица, столы.

Потом сфера сжалась, погасла, оставив после себя не дым, а плывущее в темноте багровое пятно, пляшущее на сетчатке, и едкий чужой запах — как после грозы, но более горький.

Площадь замерла. Музыка оборвалась на полуноте: дудка издала писк и умолкла, барабанщик замер с поднятыми палочками.

Пары расцепились, все головы, как по команде, поднялись к небу — к тому месту, где уже ничего не было. Секунду, две царила полная, оглушительная тишина, нарушаемая только треском факелов да чьим-то сдавленным всхлипом.

Потом кто-то в толпе, у дальнего стола, неуверенно захихикал.

— Фейерверк! Ой, батюшки! Катя, да ты прям царица! Не ожидали от тебя такого!

— Гляди-ка, какая штука! Яркая! Дорогущая, поди, одна штука-то!

— Эх, Кать, хозяюшка! Давай еще! Жги, так сказать!

Напряжение подтаяло, сменившись новым, нервным витком веселья. Люди снова заулыбались, но улыбки были натянутыми, глаза бегали. Они закивали в сторону главного стола, где тетя Катя сидела откинувшись на спинку скамьи, с вытянувшимся от полного недоумения лицом.

Она моргала, рот был приоткрыт. Она не заказывала никакого фейерверка. Наверняка сочла бы такую трату денег преступной глупостью.

Но раз уж это случилось — и все решили, что это ее рук дело, — она лишь медленно выпрямила спину, приняв на себя бирку незаслуженной щедрости. На ее лице появилась гримаса, пытавшаяся изобразить скромное удовольствие.

А я стоял, все еще держа Машу за руку, и чувствовал, как по спине, под влажной от танца рубахой, пробежала струйка холодного, липкого пота.

Инстинкт, отточенный неделями рядом со Звездным, неделями боли, наблюдений и уроков, сработал раньше мысли, раньше страха.

Я сделал короткий, резкий вдох, едва заметно сузил глаза и позволил крошечной, контролируемой толике Духа прилить к ним.

Небо, которое для всех остальных было просто темным, с пляшущим багровым пятном, для меня заиграло другим светом. Там, где погасла вспышка, еще висело и медленно рассеивалось облако, но не дыма, не пепла.

Это была не химия пороха, не праздничная петарда, а сгусток энергии. Она клубилась как ядовитый, живой туман, и от нее тянулись нити, похожие на корни больного растения. Это был Дух.

Огромное, небрежно выплеснутое количество Духа. Такая концентрация, такая плотная, хаотичная мощь, возможно, не была сравнима с энергией Звездного, но при этом на десять голов превосходила все остальное, что я видел.

Это явно была работа Мага. Сильного. И точно не дружелюбного. Этот «фейерверк» был меткой. Сигналом. Или предупреждением.

— Маша, — хрипло, почти беззвучно сказал я, разжимая пальцы и отпуская ее руку, — отойди. К своим. Сейчас.

Она посмотрела на меня, еще сияющая от танца, с искорками в глазах, и ее улыбка сползла, уступая место глухому недоумению и нарастающей тревоге.

— Саш? Что такое? Испугался? Да это же просто…

— Нет, — перебил я, и мой голос прозвучал чужим, глухим. — Отойди. Сейчас же.

Объяснять, показывать пальцем в небо, говорить о клубящейся энергии — на это уже не было времени.

С краев площади, из темноты переулков и с главной улицы, стали появляться фигуры. Они выходили без спешки, ровным, отлаженным строем, по двое-трое с каждой стороны, не торопясь, занимая