Я еще Скелет? Ну все, вы доигрались! - Алексей Сказ

отчаяния накатывала на неё, словно ледяная вода. Фенрис давно научилась «закрываться», выстраивать барьеры в разуме, чтобы не сойти с ума от чужих эмоций, но сейчас эти барьеры были бесполезны. Слишком много людей и страха.

Она не могла просто отгородиться. Она понимала, что должна была им помочь.

— Фенрис! — крикнул кто-то сзади.

Молодая женщина с рваной раной на боку металась на матрасе, её глаза были полны ужаса.

— Моя дочь… где моя дочь⁈ — хрипела она, хватая Фенрис за рукав окровавленными пальцами. — Я не вижу её! Она осталась там! В огне!

Фенрис почувствовала её панику, как удар в грудь — острый, режущий страх за ребёнка, смешанный с виной и болью.

— Тише, тише, — Фенрис опустилась рядом, аккуратно высвободив рукав и взяла женщину за руку. — Твоя дочь в безопасности. Её увели дальше, в детский угол. Она цела, я обещаю.

Она не знала, правда это или нет. Но женщине нужна была надежда, иначе она бы просто сгорела изнутри от этого ужаса.

Женщина всхлипнула, её пальцы разжались, и она закрыла глаза — волна облегчения, слабая, но такая настоящая коснулась Фенрис, прежде чем та успела отстраниться.

— Спасибо… — прошептала раненая.

Фенрис кивнула, не в силах говорить. Она поднялась и огляделась — вокруг было столько людей, столько боли, что казалось, весь мир сжался до этого склада, где смерть бродила между матрасами, выбирая следующего.

Её руки дрожали, голова раскалывалась. Она так устала…

— Фенрис, у нас кончается отвар! — крикнула одна из женщин-лекарей, размешивая что-то в большом котле. — Я разбавляю последний, но его хватит от силы на троих!

Троих, а здесь больше сотни раненых.

Фенрис сжала кулаки, стараясь удержать накатывающую волну отчаяния — на этот раз своего собственного.

— Хорошо, — выдавила она. — Давай самым тяжёлым.

Женщина кивнула и вернулась к работе. Фенрис осталась стоять посреди зала, окружённая стонами и шёпотом. Её разум невольно метался между сотнями голосов — тихих мольб о помощи, хрипов, последних слов.

И тут она услышала его. Слабый, еле различимый зов:

— … помоги…

Фенрис обернулась. В углу, под стеной, лежал старик в рваной одежде. Его лицо было серым, губы синели. Рядом с ним никого не было — все заняты другими.

Она подошла и присела рядом. Старик открыл глаза — мутные, затянутые пеленой.

— Девочка… — прошептал он. — Ты… моя девочка?

Фенрис замерла., она уже знала этот взгляд — он не видел её.

— Да, — тихо сказала Фенрис, взяв его холодную руку в свои ладони. — Я здесь.

Старик улыбнулся — слабо, но искренне. Его пальцы сжались вокруг её руки.

— Я знал… знал, что ты придёшь, — прохрипел он. — Прости меня… я не уберёг тебя тогда…

Его голос становился всё тише. Фенрис чувствовала, как нить его жизни истончается, как пламя свечи перед последним порывом ветра.

— Ты сделал всё, что мог, — прошептала она, сглатывая слёзы. — Всё хорошо. Я… я люблю тебя.

Старик выдохнул — долгий, тихий выдох. Его пальцы разжались.

Фенрис сидела неподвижно, держа его руку, пока последние отголоски его эмоций не растворились в пустоте. А потом аккуратно положила его ладонь на грудь и закрыла ему глаза.

Она поднялась, но ноги едва держали её. Голова кружилась, хвост висел.

— Фенрис! — снова крик.

Она обернулась — и увидела, как с другого конца склада к ней бежит женщина, неся на руках окровавленного ребёнка.

— Помоги! Кровь! Весь в крови! Он истечёт досмерти!

Фенрис сделала шаг навстречу. Она не остановится, не когда хоть кто-то нуждается в помощи. Даже если это разорвёт её изнутри.

Фенрис отшатнулась от пожилого человека, чьё искалеченное лицо ещё секунду назад было прижато к её ладони. Кровь пульсировала в висках, а эмпатия била по нервам, как молот по наковальне — боль, страх, отчаяние. Она чувствовала каждую эмоцию раненых, словно они были её собственными.

— Милая, пожалуйста… — мужчина попытался схватить её за рукав, но сил не хватило. Его рука бессильно упала на землю.

Фенрис закрыла глаза, делая глубокий вдох. Нужно было сосредоточиться и продолжать помогать. Она открыла глаза и снова склонилась над раненым.

— Я никуда не ухожу, — тихо сказала она, накладывая свежую повязку на рваную рану на его виске. — Потерпите ещё немного.

Вокруг неё теснились десятки таких же искалеченных, грязных, напуганных людей. С ней работали ещё несколько целителей из гильдии — все на пределе сил. Зелья заканчивались, бинты тоже. Скоро придётся рвать ткань со старых плащей.

— Фенрис! — окликнул её один из помощников, молодой кобольд с перевязанной лапой. — Тут ещё трое, их вытащили из-под завала на Старой улице.

Она кивнула и поспешила к носилкам, где лежали трое раненых. Одного — мужчину средних лет с раздробленной ногой — она сразу узнала. Это был каменщик из её квартала. Тот, кто всегда улыбался, подшучивал над соседями и строил дома для бедняков за гроши.

Сейчас он плакал.

— Милая… — его голос дрожал, когда Фенрис опустилась рядом на колени и начала осматривать ногу. — Милая, я видел… Я сам видел…

— Тише, — попросила она, осторожно прощупывая перелом. Кость была раздроблена в нескольких местах. Без хорошего целителя он останется калекой. — Простите, у нас уже кончились все зелья от боли, и…

— Стража не только закрыла от нас ворота! — перебил её каменщик, отчаянно хватая за руку. Его пальцы были холодными, липкими от крови. — Они их замуровывают!

Фенрис замерла.

— Что?

— Я сам видел! — его голос сорвался на такой крик, что даже обернулось несколько человек вокруг. — Ставят кладку прямо поперёк проспектов! Каменщиков согнали, магов заставили укреплять барьеры. Они отрезают нас, милая, от остального города как гнилую конечность!

Его слова ударили её сильнее, чем любая физическая боль, Фенрис почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Вы… вы уверены? — прошептала она.

Ральф кивнул, слёзы текли по его грязному, исцарапанному лицу.

— Я пытался подойти. Спросить, как же моя семья… Моя жена осталась в центре, она работала прачкой у одного торговца… Стражник по приказу командира просто сбросил меня с моста.

Его голос сломался окончательно. Он зарыдал, как ребёнок.

Фенрис молча обняла его за плечи, позволяя выплеснуть горе. Её собственные глаза увлажнились, волчица чувствовала его боль, отчаяние всех вокруг — оно давило на неё, душило, выжигало изнутри.

Рядом сидела