Далёкие, близкие - Андрей Седых

не помню, что именно было подано нам в граненых бокалах, но задолго до окончания службы в стокгольмских церквах за столом нашим раздавались взрывы смеха и Иван Алексеевич говорил:

— Помните, господа, старый русский присказ:

Вода для рыбы, раков,

Вино для женщин и мужчин,

А мы, герои, водку пьем!

И потом, когда мы выходили, Бунин вдруг процитировал ”по шаляпински” слова из ’’Фауста”:

— ...И все-таки мне кажется, что я пил вино!

***

Из Швеции в Германию плыли на немецком пароходе. Зашли в ресторан — в последний раз отведать прославленные шведские закуски.

’’Герр обер”[31] поднес нам унылое немецкое меню: суп с картофелем, сосиски с картофелем, шницель с картофелем.

— А угря копченого у вас нет?

— Нет.

— А сельди маринованной, королевской?

— Нет.

Бунин внезапно оживился.

— Это, знаете, как в разоряющемся, захудалом дворянском доме. Подходит дворецкий, этакий старичок с растопыренными пальцами в заштопанных нитяных перчатках. Кричит тугому на ухо гостю:

— Вам супу, или ухи-с?

— Ухи, пожалуйста.

— Ухи нет-с!

”Ухи” на немецком пароходе мы не получили. Но Бунин так мастерски изображал старичка дворецкого, что мы вполне утешились. Вообще, когда Иван Алексеевич бывал в ударе, рассказывал и изображал он великолепно, как настоящий актер, — не даром Станиславский уговаривал его в свое время поступить в Художественный Театр.

Берлин встретил нас сыростью, туманом, слякотью. По вокзальному перрону метались какие-то люди с цветами и фотографическими аппаратами. Пронзительный женский голос кричал:

— Вот он! Вот Бунин!

Какой-то господин в котелке завладел рукой Ивана Алексеевича и начал заранее заготовленную речь:

— От имени 22-х объединенных русских организаций позвольте приветствовать вас, дорогой Иван Алексеевич...

В глазах Бунина на мгновенье мелькнуло разочарование: нет, ему, видно, не суждено сегодня пообедать в кругу семьи и пораньше лечь спать. И уже бодрым, привычным ’’лауреатовским” тоном, Иван Алексеевич ответил:

— Покорнейше вас благодарю, господа... Очень тронут, чрезвычайно признателен вам за внимание...

В Берлине мы расстались. Бунины уехали в Дрезден к Ф. Степуну, а я вернулся в Париж, — формально мои секретарские обязанности в этот момент закончились, но до конца жизни Иван Алексеевич любил шутливо называть меня своим ’’секретарем”. И по дороге из Берлина в Париж я все старался припомнить: когда же и при каких обстоятельствах мы впервые встретились? Должно быть, это случилось в 1923 году, когда я был парижским представителем художественного журнала ’’Жар Птица” и начал регулярно сотрудничать в ’’Последних Новостях” и в рижской газете ’’Сегодня”. У меня сохранилось около 100 писем и рукописей Бунина, и первые его письма, деловые и сравнительно короткие, датированы 24-29 гг. Вот некоторые выписки из этих ранних писем, в которых отдельные слова и фразы подчеркивались всегда рукой Бунина.[32]

’’...Нет, и первое Ваше письмо я получил и тотчас же ответил: к сожалению, сейчас ничего нет. Кстати, почему Вы пишете: ’’были бы очень рады поместить Ваш неизданный рассказ...”? Я всегда даю неизданное, т. е. еще ненапечатанное, а когда что-нибудь перепечатываю, всегда оговариваю это в сноске (хотя, собственно говоря, в этом нет особой надобности, ибо есть вещи настолько забытые и столь давно не видавшие нового тиснения, что их ни одна душа — и особенно молодые — не знает).

P. S. Скоро выйдет новая книга ’’Современных Записок” где будет мой новый рассказ ’’Солнечный удар”, где я опять — как в романе ’’Митина любовь”, в ’’Деле корнета Елагина”, в ”Иде” — говорю о любви. (10-VI-26)”.

В тот же день второе письмо из Грасса, где тогда жил Бунин.

’’Нынче, бросив в ящик письмо Вам, — мой ответ на Ваше второе насчет ’’Жар Птицы”, — подумал, что мог бы дать для нее несколько страниц: из книги ’’Воды многия”. Это нечто вроде Мопассана. Возьмите второй номер журнала ’’Благонамеренный”, — там часть этого дневника, этой путевой поэмы напечатана. Я мог бы дать кусок немного больше того, что в ’’Благонамеренном”. Но устраивает ли это Вас? Я-то сам считаю ’’Воды многия” одним из самых лучших моих писаний”.

Время от времени я устраивал политические анкеты для ’’Иллюстрированной России”. И. А. Бунин всегда коротко и сжато отвечал на поставленные ему вопросы. В этом же 1929 году он писал:

’’Вопрос: что будет с Россией через десять лет?

Ответ: не знаю. Думаю, однако, что десять лет большевики все-таки не продержатся, несмотря на всю пассивность русского народа и все старания почти всех так называемых цивилизованных государств неизменно поддерживать их.

Вопрос: какой Вы хотели бы видеть Россию?

Ответ: какой угодно, лишь бы не большевистской.

………...

Читаю Ваши фельетоны ’’Там, где была Россия”. Молодец Вы, дорогой мой, и талантливый человек. Дай Вам Бог.

А почему Ваше письмо пахло креозотом? Кто у Вас болеет?

Ваш Ив. Бунин.

И еще: несколько раз ’’Сегодня” печатало мой портрет — тот, где я похож на ’’Анатэму”. Очень прошу его больше не печатать. Если нужно, то вот — прилагаю”.

Бунин был до болезненного требователен к своей наружности и портреты, печатавшиеся в газетах, постоянно его раздражали. В конце концов, он выбрал один, старый, 1923 года, и этот, по его настоянию, мы помещали постоянно.

***

Годы, предшествовавшие получению нобелевской премии, были, вероятно, самыми продуктивными в жизни Бунина. Человек беспокойный по натуре, в молодости вечный странник, всегда куда-то ехавший, иногда без какой-либо видимой причины, он в эмиграции поневоле стал домоседом, делил свое время между Парижем и Грассом. В Париже работать было трудно — мешал звонок у дверей, посетители, заходившие ”на часок”, вечные приглашения. Зато в Грассе, в ’’Бельведере”, В. Н. Бунина создала для мужа условия подходящие для работы. С ними постоянно жили Г. Н. Кузнецова, которую очень любил Иван Алексеевич, и писатель Л. Ф. Зуров. Иногда приезжали гости из Парижа или из соседней Ниццы, — самым близким и желанным из них был М. А. Алданов.

Бунин любил Грасс. Только здесь дышал он полной грудью. Любовался морем, вечно меняющимися его красками, голубыми склонами Приморских Альп и лесами Эстереля. Работал он на юге ’’запойно”. Здесь написал он ’’Митину любовь” — одно из самых лирических произведений в русской литературе. Здесь была написана ”Жизнь Арсеньева”, и позже Бунин очень огорчался, когда эту вещь называли ’’автобиографической”.

В ней действительно есть многое из жизни молодого Бунина в Ельце и в Полтаве, но Лика была выдумана от начала до