Далёкие, близкие - Андрей Седых

ездить не собирается, хотя попытки ’’соблазнить” его поехать туда и делались. Можно так или иначе морально-политически оценивать некоторые действия И. А. Бунина после освобождения Франции, но нельзя взваливать на человека обвинения в поступке, которого он не совершал. Глеб Струве”.

Каково! Ясно, что этот ’’уважаемый” Окулич приписал мне ’’поступок” предательства мною Краснова на расстрел — какой же иначе ’’поступок”? И каков Глеб! Недурно ’’защитил” меня, — ’’защитил” столь нежно, по отношению к Окуличу и столь двусмысленно по отношению ко мне?...

И вот ответ Окулича — его ’’Письмо в редакцию”:

”М. Г. г. Редактор! В № ”Р. Ж.” от 11 июля помещено письмо проф. Г. П. Струве, отметившего мою ошибку по поводу поездки Бунина в Сов. Россию и возвратившегося, (Опять — все подчеркивания мои. И. Б.). Я, конечно, не знаю, насколько точны сведения Глеба Петровича, но я писал о поездке г. Бунина на основании подробного письма человека, проживающего теперь в Западной Европе, к которому питаю доверие. Быть может, он и совершил ошибку. Но действия г. Бунина самого последнего периода давали право считать сведения о его поездке достоверными. На это, по-видимому, намекает и сам Гл. П. С истинным уважением Иосиф Окулич”.

Глеб был прошлой осенью в Париже и я его видел у брата Алексея и он в постоянной переписке с ним — как же он ’’сомневается”: ездил я или не ездил? И почему он ”не вдается в оценку по существу этого сопоставления ” (сопоставления Окуличем моей поездки и расстрела Краснова)?

Да, какие такие ’’действия” я совершил? Напечатал несколько рассказиков в ”Р. Нов.” — да, это очень мне грустно, но нужда, нужда! И все таки, неужели это ’’аморально”?

Что еще? Был приглашен в посольство позапрошлой осенью — и поехал — как раз в это время получил 2 телеграммы от Государственного Издательства в Москве — просьбы немедленно выслать сборник моих последних рассказов для издания и еще несколько старых моих книг для переиздания. Увы, посол не завел об этом разговора, не завел и я — пробыл 20 минут в ’’светской” (а не советской) беседе, ничего иного не коснулся и уехал. Неужели это тоже аморальные, преступные действия?

Позапрошлой зимой получил от писателя Телешова из Москвы известия, что издается большой том моих избранных произведений Государственным Издательством — и написал столь резкое письмо в это издательство (”Вы распоряжаетесь мною, как своим добром и даже не советуясь со мной, точно Вам наплевать на меня”), что получил позапрошлой весной французскую телеграмму от этого Государственного Издательства: ’’Согласно вашему желанию, издание ваших избранных произведений suspendue”.[37]

Вот, Яшенька, все мои ’’действия”. И никуда я не поехал, хотя советский консул и старший советник посольства довели до моего сведения, что, если бы я поехал, я был бы миллионер, имел бы дачи, автомобили и т. д. Я остался доживать свои истинно последние дни в истинной нищете да еще во всяческих болезнях старости. Кто поступил бы так на моем месте? Кто?

Целую Вас и милую певицу.

Ваш Ив. Бунин.

Уж извините — на этот раз посылаю заказной авион”.

Я не стал бы опубликовывать это письмо, если бы оно не имело первостепенного значения для определения политической позиции И. А. Бунина по отношению к советской власти после второй мировой войны.

Сейчас в СССР принимаются все меры, чтобы доказать, что Бунин ’’стремился” вернуться в Россию. Лев Никулин порылся в архивах писателя и нашел письмо, написанное Буниным в Москву другу его юности, писателю Н. Д. Телешову, — тому самому Телешову, которому Чехов перед смертью сказал:

— А Бунину передайте, чтобы писал и писал. Из него большой писатель выйдет. Так и скажите ему от меня. Не забудьте.

Вот что написал Бунин Телешову в мае 1941 года, т. е. уже после разгрома Франции:

“...А мы сидим в Juan Les Pins (это возле Cannes), где провели лет 17 (чередуя его с Парижем) — теперь сидим очень плохо. Был я ’’богат”, а теперь волею судеб вдруг стал нищ, как Иов. Был ’’знаменит на весь мир” — теперь никому в мире не нужен, — не до меня миру! В. Н. очень болезненна, чему помогает и то, что мы весьма голодны. Я пока пишу — написал недавно целую книгу новых рассказов, но куда ее теперь девать? А ты пишешь?

Твой Ив. Бунин.

Я сед, худ, сух, но еще ядовит. Очень хочу домой”.

Из этих последних и, по человечеству, таких понятных слов ’’очень хочу домой” и сделали в СССР вывод, что Бунин примирился с Советской властью... Визит его в посольство нужно рассматривать в связи с той атмосферой, которая царила в русском Париже после окончания войны. Слишком много было пережито, слишком велики были надежды эмигрантов на то, что ”к старому теперь не может быть возврата”. И в посольстве побывали в дни побед такие заядлые антикоммунисты, как В. А. Маклаков и адмирал Кедров, один из руководителей Обще-Воинского Союза. Политическая ’’оттепель” быстро кончилась, очень скоро выяснилось, что надежды эмиграции не оправдались и визиты не повторились.

Как же относился Бунин до конца своих дней к советской власти и к большевизму?

Возьмем для примера слово, сказанное И. А. Буниным 21 июня 1949 г. в Париже, в Публичном собрании по случаю 150-летия со дня рождения Пушкина, — стало быть слово это было написано и сказано уже после визита в посольство и после инцидента с ’’письмами в редакцию”. У меня сохранился подлинник,[38] написанный рукой Бунина:

’’Полтора века тому назад Бог даровал России великое счастье. Но не дано было ей сохранить это счастье. В некий страшный срок пресеклась, при ее попустительстве, драгоценная жизнь Того, Кто воплотил в себе ее высшие совершенства. А что сталось с ней самой, Россией Пушкина, и опять-таки при ее попустительстве, — ведомо всему миру. И потому были бы мы лжецами, лицемерами — и более того: были бы недостойны произносить в эти дни Его бессмертное имя, если бы не было в наших сердцах и великой скорби о нашей с Ним родине.

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо, как Россия!

Как же умалчивать, памятуя Его, что уже не только нет града Петра, но что до самых священнейших недр своих поколеблена Россия? Не поколеблено одно: наша твердая вера, что Россия, породившая Пушкина, все же не может погибнуть, измениться в вечных основах своих и что воистину не одолеют ее до конца