Далёкие, близкие - Андрей Седых

Ив. Бунин”.

21 июня 1949 г.

***

Начиная с этого времени (47-48 гг.) болезни не оставляли Бунина и, вместе с болезнями и полной невозможностью работать, материальные его дела пришли в окончательный упадок. Началась большая нужда. 5 декабря 48 г. Иван Алексеевич прислал мне отчаянное письмо:

’’...Решаюсь, наконец, сказать Вам вот еще что: я стал очень слаб, задыхаюсь от энфиземы легких, летом чуть не умер (буквально) от воспаления легких, 2 месяца пролежал в постели, разорился совершенно на докторов, потом на бесполезное лечение энфиземы (ингаляцией), которое стоило мне 23 тысячи и т. д.

2 января должен уехать с В. Н. опять на зиму в Juan les Pins, чтобы не свалиться опять от парижского климата и холода в квартире... Короче сказать: мне пошел 79-й год и я так нищ, что совершенно не знаю, как и чем буду существовать. И вот, от совершенного отчаяния, прошу Вас, — сделайте ради Бога что-нибудь для меня — попросите, напр., Кусевицкого и добрых людей, знакомых его, помочь мне немного.”[39]

Целую Вас

Ив. Бунин”.

Именно в это время разыгрался еще один инцидент: в парижской ’’Русской Мысли” появилась статья С. В. Яблоновского о Бунине, которая вызвала новый взрыв негодования писателя. Иван Алексеевич тотчас же написал ответное письмо, которое прислал мне с просьбой содействовать его напечатанию в ’’Новом Русском Слове”. Я начал уговаривать Ивана Алексеевича письмо не печатать, — прежде всего потому, что весь тон его ответа был несдержанный и на читателя мог произвести тяжелое впечатление. Было у меня и другое соображение. В этот момент я был занят систематическим сбором денег для Бунина, нужда которого не знала границ, и мне казалось, что такого рода полемика в газете многих против него восстановит и, в конечном счете, повредит ему не только в моральном, но и в материальном отношении.

Инцидент с С. В. Яблоновским настолько переплетался в нашей переписке с вопросами, связанными с материальной нуждой Бунина, что я вынужден напечатать несколько писем, которые объяснят состояние престарелого писателя в этот последний, тяжелый период его жизни.

”19 декабря 48 г. Воскресенье, вечер.

Милый друг, я написал Вам: ’’Письмо в Редакцию печатать не надо. Вы правы”. Но точно ли Вы правы? Вы писали: ’’это повредит сбору”. Не понимаю, почему мое письмо может повредить!... старик Яблоновский столь грязно, пошло, глупо написал свой первый пасквиль на меня и так бесстыдно и нелепо солгал на меня, будто я ’’недавно совершил сальто-мортале” и ’’перескочил” к большевиками, что очень, очень многие произносят теперь в Париже его имя с омерзением, затем написал, признавшись, что это он автор этого пасквиля, целую статью, в которой с самой горячей настойчивостью повторяет всю брехню на меня и даже привел мои стихи о ’’Граде Петра” с явной целью напомнить НКВД каков я... написал, кроме того, целую статью в том же самом роде... Лазаревский... и вот оказывается, что Вы думаете, будто мое разоблачение этих клеветников может мне повредить? Мне кажется, что мое молчание скорее может повредить. Вы говорите, что ’’ведь, никто в Америке не знает этого дела в точности”: если так, так вот как раз мое ’’письмо в редакцию” и излагает это дело в точности. Письмо мое ’’резко”? Да ведь я давно заслужил право писать по-своему, так, что всякий поймет, что ’’Новое Русское Слово” не ответственно за меня, что то, чего оно могло не позволить говорить Иванову, Петрову, оно могло позволить Бунину. Нет, я очень прошу письмо мое все-таки напечатать. Напечатайте в том же номере, где будут напечатаны мои ’’Заметки” или, лучше, на другой день; соглашаюсь даже на то, чтобы Вы кое-где немного смягчили мои бранные слова, но напечатайте.[40]

Передайте эту мою просьбу М. Е. Вейнбауму и А. А. Полякову (которого сердечно целую и неизменно люблю). И если это даже ’’повредит сбору”, то что же мне делать? Это будет совершенно дико, нелепо, — но пусть будет так, я не могу ради денег сносить клеветы молча. И вот еще что: я написал Вам о моей нищей старости в минуту горячего отчаяния и теперь очень раскаиваюсь — тем более, что особенно вижу по нынешнему письму ко мне Марка Александровича,[41] что во всем Нью Йорке трудно найти среди архимиллионеров больше двух человек, способных дать сто долларов. И говорю вам истинно от всего сердца: не просите ради Бога ничего ни у кого больше. А насчет того, что у Вас есть, напишу Вам послезавтра — напишу, что именно Вы должны сделать с этими ста долларами, что у Вас есть: во вторник увижу Кодрянскую. И будьте здоровы и благополучны!

Ваш Ив. Бунин.

P. S. Между нами: я все-таки не понимаю почему ’’Нов. Р. Слово” так мало заинтересовано в моем сотрудничестве (хотя Вейнбаум писал мне, что он желает его)? До того мало, что не может напечатать меня (в кои-то веки!) в двух номерах подряд!”

Этот постскриптум очень характерен для состояния подозрительной недоверчивости, в которой находился в это время И. А. Бунин. М. Е. Вейнбаум попросту хотел печатать его материал в воскресных номерах, справедливо считая ’’Заметки” украшением газеты.

На следующий день после получения этого письма пришел из Парижа новый ’’экспресс” от Бунина.

”20 декабря, 3 часа дня.

Дорогой Яшенька, от приступов кашля и астматических припадков я засыпаю теперь часа в 4 ночи, а просыпаюсь, отравленный всякими усыпительными, часа в 2 дня. И вот я написал Вам вчера ночью довольно безумное письмо (и еще более яростное Марку Александровичу в Ниццу), и ночью же поручил Вере Николаевне отправить эти письма, и нынче утром она их отправила, — пока я спал, — а вернувшись с почты, — когда я уже проснулся, — она передала мне Ваше письмо от 16 декабря с чеком. Спешу Вас горячо поблагодарить, и просить считать мое ночное письмо к Вам как бы несуществующим ( в той части его, где говорится о сборе для меня денег). Вы, конечно, хорошо понимаете, как тяжело переживаю я вообще то, что приходится прибегать к этим сборам, а письмо Марка Александровича, полученное мною вчера же, расстроило меня уже окончательно: вот это-то его письмо и заставило меня написать Вам мое вчерашнее, ночное письмо. Он написал мне, что Вы уже давно писали ему, что надежды на сбор денег для меня у Вас ’’мало”, но что теперь Вы все же взялись за этот сбор и,