Россия XX века. Вехи и судьбы - Полина Ребенина

Бунин покинул Москву в мае 1918 года. Толстой – в августе. Уезжали впятером – Толстой с женой, двое детей – Федор и Никита, которому не исполнилось и полутора лет, и няня Юлия Ивановна Уйбо. Вначале в Харьков, а затем в Одессу. В Харькове Толстой дал свое первое интервью. Неожиданно в этом интервью прозвучали оптимистичные нотки веры в будущее России:

«Я верю в Россию. И верю в революцию. Россия через несколько десятилетий будет самой передовой в мире страной. Революция очистила воздух, как гроза. Большевики в конечном счете дали страшно сильный сдвиг для русской жизни. Теперь пойдут люди только двух типов, как у нас в Москве: или слабые, обреченные на умирание, или сильные, которые, если выживут, так возьмут жизнь за горло мертвою хваткой. Будет новая, сильная, красивая жизнь. Я верю в то, что Россия подымется».

А в апреле Толстой с семьей отплывают на пароходе в Константинополь. Он записывал в те дни в дневнике:

«Вечерня на палубе. Дождичек. Потом звездная ночь. На рее висит только что зарезанный бык. Архиепископ Анастасий в роскошных лиловых ризах, в панагии, служит и все время пальцами ощупывает горло, точно там его давит. Говорил слово… Мы без родины молимся в храме под звездным куполом. Мы возвращаемся к истоку св. Софии. Мы грешные и бездомные дети… Нам послано испытание… Плакали, закрывались шляпами, с трудом, с болью…

Богачи и старые дамы, сидящие всю ночь на сундуках.. Вонь и смрад темных трюмов. Хвосты с утра повсюду. Настроение погрома. Злоба и тупое равнодушие. Никто не сожалел о России. Никто не хотел продолжать борьбу. Некоторое даже восхищение большевиками. Определенная, открытая ненависть к умеренным социалистам, к Деникину».

Даже на пароходе, в этих нечеловеческих условиях, Толстой продолжал работать, даже. Вот воспоминания его приемного сына Федора Крандиевского:

«В первый же день утром в углу трюма, освещавшегося открытым наверху люком, я увидел перевернутый ящик из-под консервов, на котором стояла пишущая машинка „Корона“. На другом маленьком ящике сидел Алексей Николаевич, обвязанный по-прежнему шерстяным кашне с английской булавкой наверху. Он стучал на машинке. Останавливался и после долгой паузы отстукивал следующий абзац. Он работал. В своей обычной манере: несколько слов рукой на листе бумаги, а затем сразу на машинке несколько фраз… Он не мог не работать. Работа была для него почти физической потребностью. За мою долгую жизнь рядом с отчимом были лишь считанные дни, когда он не работал». Иван Бунин тоже признавал, что Толстой отличался «редкой талантливостью» и трудолюбием («когда садился за работу, то все кипело – работник был он первоклассный»).

Прибыли в Константинополь, а затем в Париж. Своё отношение к большевикам Толстой формулировал так: «Вы не поверите, до чего я счастлив, что удрал наконец от этих негодяев, засевших в Кремле». В рассказе 1918 года «Как я был большевиком», Алексей Толстой писал: «Я ненавижу большевиков физически. В годы революции погибли два моих брата, восемь человек моих родных умерли от голода и болезней, я сам страдал ужасно. Мне было за что ненавидеть большевиков. Россия разрушена и залита кровью, содрогается смертельно».

О жизни Толстого во Франции сохранились воспоминания близких.

«Денег на жизнь не хватало. Не было никаких перспектив выбраться из нищеты. В припадке отчаяния он даже подумывал о самоубийстве», – вспоминал Федор Крандиевский. Любимая жена, Наталья Васильевна Крандиевская, пишет кратко, что «жизнь в Париже была трудной».

Оба крутились, чтобы как-то выжить, тесно общаясь своим эмигрантским кругом. Наталья Крандиевская стала подрабатывать швеёй, а Алексей Николаевич без устали писал. В Париже он написал свой первый роман «Сёстры» из трилогии «Хождение по мукам», «Графа Калиостро», пьесу «Любовь – книга золотая», несколько исторических вещей и небольших рассказов о современной, в том числе и эмигрантской жизни. Но больше всего славы принесла Алексею Толстому в эмиграции автобиографическая повесть «Детство Никиты». Здесь Толстой подружился с писательницей Надеждой Тэффи.

Она вспоминала: «Он приехал в Париж с женой, милой, красивой и талантливой поэтессой и двумя детьми.. Мы все Толстого любили. Он был занятный собеседник, неплохой товарищ и, в общем, славный малый. В советской России такие типы определяются выражением «глубоко свой парень». Его исключительный, сочный, целиком русский талант заполнял каждое его слово, каждый жест. Ходил он по Парижу, словно Иванушка из сказки по царским палатам, с разинутым ртом, и ни Париж ему, ни он Парижу ни с какой стороны не подходили. Французскому языку до конца дней своих не выучился, разыскал с помощью художника Шухаева русскую баню и мятные пряники и так, целым, нетронутым монолитом, и отбыл на родину. Недостатки его были такие ясно-определенные, что не видеть их было невозможно. И «Алешку» принимали таким, каков он был. Многое не совсем ладное ему прощалось. Даже такой редкий джентльмен, как М. Алданов, дружил с ним и часто встречался. И когда Толстой уехал из Парижа, нам очень его не хватало. Жизнь потускнела, вытрясли из нее соль и перец..

Последний год своего парижского бытия он сильно приуныл. Друзьям признавался честно: «Здесь больше делать нечего. Ни с кого ни гроша не вытянешь. Одной литературой не проживешь. Зовут в Берлин. Попробую». Осенью 1921 г. Алексей Толстой с семьёй переехал из ненавистного ему Парижа в Берлин.

***

В Берлине Толстой начинает печататься в газете, так называемых сменовеховцев, «Накануне» и в ее литературном приложении. «Накануне» издавалась в Берлине на советские деньги – на сей счет никто не обманывался, эмигранты газету не любили, презирали, стыдились самого факта ее существования, этого соблазна, искушения для бедной эмигрантской и нищей советской публики. «С грустью должен Вам сообщить, что моральный престиж „Накануне“ в Берлине и особенно в Москве (да, да) весьма низок», – писал харбинский сменовеховец Н. А. Ухтомский своему другу.

Причины перемены отношения Толстого к советской власти можно прочесть в «Хождении по мукам». Дело в том, что Толстой-художник часто опережал Толстого-мыслителя. Художник перешел на сторону красных раньше гражданина. Толстой был совсем не из тех, кто продается за чечевичную похлебку, его подкупала растущая мощь Советской страны, мощь нового русского государства, империи, которую интуицией художника он издалека узрел и к которой по контрасту со слабостью эмиграции потянулся и слушал всем телом, всем сердцем, всем сознанием. И отсюда – высказанная в «Хождении по мукам» вера в воскресение России: «Уезд от нас останется, – и оттуда пойдет русская земля…»

Сменовеховцы предлагали отказаться от бесперспективной борьбы с советской властью и перейти от конфронтации к сотрудничеству. В 1922 году Толстой написал открытое письмо Н. В. Чайковскому, в котором объяснил причины изменения своего мировоззрения. Он писал:

«В эпоху великой борьбы белых и красных я был на стороне белых. Я ненавидел большевиков физически. Я считал их разорителями русского государства, причиной всех бед.. Жизнь в эмиграции была самым тяжёлым периодом моей жизни. Там я понял, что значит быть парием, человеком, оторванным от родины, невесомым, бесплодным, не нужным никому ни при каких обстоятельствах..

Задача газеты «Накануне» не есть,. борьба с русской эмиграцией, но есть борьба за русскую государственность..

Я же, сотрудник этой газеты, вошедший в нее на самых широких началах независимости, политической борьбы не веду, ибо считаю, что писатель, оставляющий свое прямое занятие – художественное творчество для политической борьбы, поступает неразумно, и для себя и для дела вредно.

В существующем ныне большевистском правительстве газета «Накануне» видит ту реальную, – единственную в реальном плане, – власть, которая одна сейчас защищает русские границы от покушения на них соседей, поддерживает единство русского государства и на Генуэзской конференции одна выступает в защиту России от возможного порабощения и разграбления ее иными странами..»

Во время работы в «Накануне» Толстой сумел добиться от Советов значительных уступок, чтобы добиться максимально бесцензурного, не стесненного идеологией подбора текстов. Даже люди, настроенные по отношению к «Накануне» враждебно, признавали: «В России нет прессы, „Накануне“ – форточка для них, пропускающая свежий воздух свободной Европы».

Толстой сумел помочь многим писателям,