Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

— Вот. Ты мне её сам привёз. Сказал, пусть лежит.

Я развернул. Бланк моего личного офиса, дата — апрель прошлого года, и сверху слово, которое я велел печатать на таких бумагах крупно. Распоряжение.

«Зинаиде Павловне по её обращению предоставлять материальную помощь из моих личных средств в необходимом ей размере, без истребования объяснений и подтверждающих документов». Ниже два телефона: моего помощника Артёма и управляющего, Бориса Вельского. И подпись. Закорючка в конце, которую я ставил, не глядя, тысячи раз. Свой почерк держали чужие пальцы, и пол под столом чуть ушёл в сторону.

Эту бумагу я забыл. Забыл так, как забывают сделанное: подписал, отдал и вычеркнул из головы, потому что вопрос закрыт. За восемь месяцев в этом теле я перебрал в памяти всё, что могло открыть мне хоть одну дверь в прошлую жизнь, и ни разу не вспомнил лист, который лежал в бабушкином шкафу рядом с квитанциями за свет.

Теперь вспомнил целиком. Апрель, вечер, я в машине между двумя встречами, и бабушка звонит сама, что с ней бывало редко. Крыша. После зимы в сенях потекло, соседский мужик слазил посмотреть и сказал, что латать там нечего, менять надо всю. Она говорила виновато, будто это она её продырявила. Я сказал, что с крышей разберусь, и разобрался, одним звонком Артёму. А пока говорил, смотрел в планшет на лето: Лондон, Сингапур, Джакарта, снова Лондон, в стране меньше, чем за границей. Крышу я мог закрыть одним звонком. Всё остальное, что может понадобиться старой женщине в деревне, пока я над океаном без связи, одним звонком не закрывалось.

Наутро я сказал Вельскому, чего хочу. Он был у меня второй год и к вечеру принёс лист, на котором было всё и не было ничего лишнего. Деньги в нём были мои, личные, чтобы в холдинге никто не задавал вопросов. Оснований не спрашивать он вписал сам и объяснил, что старому человеку тяжелее всего растолковывать чужим людям, зачем ему деньги. Я подписал, не перечитывая. Вельский так работал, что его бумаги можно было не перечитывать.

— Ты по ней звонила? — спросил я.

— Ни разу. — Бабушка поджала губы. — При тебе не надо было, ты сам всё возил. А после… — она помолчала. — После чужим звонить не хотела. А потом и ты признался.

Я посмотрел на первый телефон. Артём. Тот самый, через которого ей покупали «Микардис» по цене, за которую можно было взять полаптеки. Работает ли он там до сих пор, я не знал. На второй телефон я смотрел дольше. Вельский. За два года он не сорвал мне ни одного поручения.

Бумага, про которую я забыл, сейчас весила больше всех моих паролей. Это был единственный документ, где Максим Викторов своей рукой написал, что эта женщина на его попечении, с датой и подписью. И обращался он к людям, которые до сих пор сидят в том офисе и помнят, что она есть. Как именно он пригодится, я ещё не знал. Но за прошлую жизнь я научился узнавать бумаги, которые пригодятся, по тому, как холодеет затылок, когда берёшь их в руки.

Завещания я не делал. Умирать не собирался, а бумаги на случай смерти казались мне бумагами для тех, кто собирается. На бабушкиной кухне я впервые посчитал, что из этого вышло. Если суд признает Максима Викторова умершим, всё, что было лично моим, по закону уйдёт первой очереди. Жены и детей у меня нет, мамы тоже. Первая очередь — это отец, тот, что ушёл, когда я был маленьким, если он вообще жив. Бабушка стоит во второй. Из всего, что я за жизнь для неё подписал, у неё в шкафу лежал один лист, и тот про деньги до востребования, а не про наследство.

— Она денег даст? — спросила бабушка, кивнув на бумагу.

— Пока суд не решил, даст. Позвонишь — должны дать.

— Не позвоню, — сказала она. — Я тебе сказала.

— Знаю. Ройтману её покажем. Раз там их телефоны, значит, и они про тебя помнят. Пусть юрист знает, что они помнят.

— Вот, — сказала бабушка. — Я не про деньги. Я про то, чтобы знать, кому её совать, когда придут.

Я снял копию на телефон.

— А Лера как? — спросила она, убирая папку. — Кофе уже пьёт?

— С воскресенья.

— Значит, выздоровела. Больной человек кофе не просит, ему всё равно. — Она закрыла шкаф. — Ты ей скажи, как будут готовы её огурцы, пусть банку привезёт. Я проверю, как она мой рецепт поняла.

Про хрен, нарезанный как чипсы, я Лере обещал молчать и промолчал, только уткнулся в тарелку.

Потом я померил полку, ту самую, подпёртую, записал размеры рядом с содой и гречкой, которые привёз, и сказал, что доску привезу в следующий раз. Рома к тому времени собрал кейс и сидел в машине с наушником. Уехал я в четыре.

— С Лерой приезжай, — сказала бабушка в окно. — Когда поправится полностью.

* * *

Во вторник к одиннадцати я был на Тверской. Договорились ещё накануне, когда бабушка вернула мне трубку. Секретарь была на месте, кофе тоже, и Ройтман в костюме и при галстуке ничем не напоминал человека, который в субботу сидел у нас за обеденным столом в джемпере.

— Письменно, я так понимаю, не принесли, — сказал он вместо приветствия.

— Не принёс. Решил, что про это лучше вслух.

— Первый правильный ответ за неделю. — Он сел и сложил руки на пустом столе. — Тогда вслух. Про копию и кто к ней имел доступ, вы мне в субботу сказали. Что говорили Захарову, тоже. Пятый пункт?

— Пятый пропущу.

— Я так и думал. Одна пустая графа у нас уже есть, вторую заводить не будем.

По чайному фону Ройтмана я увидел короткую серую рябь. Он ждал этого ответа и всё равно надеялся на другой.

— Одно уточню, — сказал он. — Весной вы отдали Захарову разговор. В пятницу, как я понял, тот же разговор ушёл ещё раз.

— Весной часть разговора. В пятницу целиком.

Ройтман помолчал.

— Ответ ему я напишу сам. Короткий, в пределах того, что вы мне сказали, и ни словом шире, потому что каждое лишнее слово он потом принесёт мне обратно с вопросом, откуда оно взялось. Отправите со своего