Кремлевский гамбит 1 - Владимир Неровитов

— Понимаю. А мне — место.

— Прячется в американском посольстве.

— Джек Зински — ЦРУ. Теперь тебе есть чем надавить на Бара, — рассмеялся Вольф. — А с этим козлом я сам разберусь.

Глава 18

ГЛАВА 18

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ТОРГ

Июнь 1973 года. Бонн. Дворец Шаумбург. Ведомство федерального канцлера

Шестого июня семьдесят третьего года президент ФРГ Густав Хайнеман подписал Закон о ратификации Основополагающего договора, проигнорировав отчаянные попытки Баварии оспорить его конституционность. А две недели спустя, двадцать первого июня, этот исторический документ официально вступил в силу. Две Германии наконец признали суверенитет и границы друг друга, открыв себе прямую дорогу в ООН. При этом Основополагающий договор не означал признания ГДР с точки зрения международного права.

Однако оппозиция в лице ХДС/ХСС восприняла это событие в штыки. По мнению консерваторов, этот документ абсолютно ничего не давал немцам. ГДР лишь пообещала в протоколах к Договору определенные улучшения в обмене письмами. В то время как важнейшие принципиальные вопросы — такие, как право на самоопределение, закон о гражданстве и единство нации — либо вообще не были включены в текст, либо были сформулированы двусмысленно. Кроме того, федеральное правительство, по мнению критиков, не смогло должным образом зафиксировать в договоре статус Западного Берлина.

Канцлер Брандт, как обычно с сигаретой в руке, носился по кабинету своего министра по особым поручениям Эгона Бара. Сизый табачный смог плотным облаком следовал за ним, но Вилли словно не замечал этого. Он был взвинчен, уязвлен до глубины души той яростной, почти площадной критикой, которую обрушили на него лидеры ХДС/ХСС после двадцать первого июня.

— Скажи мне, Эгон, неужели они не понимают, что это как раз и есть шаг к объединению страны? — Брандт резко остановился посреди кабинета, нервно стряхнув пепел прямо на паркет. — Мы дали разделенному народу шанс дышать, общаться, отправлять эти чертовы письма без страха! Неужели этого мало?

— Отчего же не понимают, — спокойно ответил Бар. — Отлично понимают. Но как ты думаешь, Вилли, когда еще появится такой выдающийся повод покрасоваться перед избирателем ради набора политических очков?

Эгон Бар устало потер переносицу. Он, в отличие от эмоционального канцлера, всегда оставался прагматиком. Кому, как не ему, архитектору новой восточной политики, было знать, на какое количество компромиссов пришлось пойти, чтобы Москва и Восточный Берлин вообще сели за стол переговоров. Консерваторы из ХДС/ХСС сейчас били по самым больным местам: по отсутствию четкого пункта о едином немецком гражданстве, по двусмысленности права на самоопределение и, главное, по уязвимому статусу Западного Берлина. Оппозиция вполне ожидаемо разыгрывала патриотическую карту.

Бар подумал о том, что иск баварского правительства, несмотря на кажущуюся антиправительственную направленность, на самом деле может иметь огромное значение для будущего Германии. Конституционный суд способен однозначно разъяснить компромиссные пункты Основополагающего договора, придав им необходимый смысл и превратив в руководство к действию. Но говорить об этом вслух не стал. Иногда Бар был суеверен.

— Консерваторы будут топтать этот договор до самых выборов, Вилли, — тихо заметил Бар, открывая папку с бумагами. — Ты ведь понимаешь, это борьба за власть. Сетовать по поводу беспринципности оппонентов — занятие для школьников и пенсионеров. Сейчас самое главное — чтобы Закон о ратификации устоял в Конституционном суде.

— Эгон, если ХДС/ХСС продолжит раскачивать лодку и кричать, что мы предали национальные интересы, судейские могут дрогнуть. Им нужна стабильность, а не предчувствие гражданской войны.

— Не могут. Ты горячишься, недооцениваешь наших лучших юристов. А в этом случае они прежде всего являются немцами и гражданами, — уверенно ответил Бар. — При всем накале страстей иск баварцев ведь никто не поддержал прямым действием. Да, воздух в Бундестаге погоняли, и все… По сути им нечего сказать. Одни только эмоции. Для домохозяйки фрау Мюллер это, может, и сойдет, но для суда… Посмотришь, мы выйдем из этого процесса сильнее! Намного сильнее!

Брандт подошел к окну, всматриваясь в залитый солнцем парк, и тяжело вздохнул:

— Конституция обязывает все органы власти стремиться к единству Германии! Баварцы настаивают, что, признав суверенитет ГДР, мы нарушили эту конституционную заповедь.

— Конституция обязывает нас стремиться к единству, но она не предписывает делать это исключительно путем изоляции Восточного Берлина, — Бар коварно усмехнулся. — Штраус требует невозможного — сохранять статус-кво времен холодной войны и делать вид, что ГДР не существует. Это ушедшая реальность. Мы признаем новую действительность ради блага конкретных немецких семей. И пусть граждане разделенной Германии в будущем сами решают, как им жить дальше. На руках у них будет документ, от которого можно оттолкнуться. Прости, но ты, Вилли, сам до конца не понимаешь, что тебе удалось сделать.

Канцлер обернулся. На его лице появилось выражение, которого так ждал Бар, — выражение непреклонной уверенности и воли к победе.

— Вот и отлично, — довольным голосом произнес министр. — У нас есть еще один срочный вопрос. Сегодня вечером я встречаюсь с послом Истоминым.

— Вот как, — настроение канцлера снова начало портиться. — Все-таки не удалось спустить на тормозах…

— Ты же понимаешь, пройти мимо такого подарка, какой американцы — я уж не знаю по какой причине — преподнесли русским, невозможно. А после того, как советник Басов обратился в криминальную полицию, сделать вид, что ничего не было, у нас не получится.

— Ну да, разумеется, — глава кабинета пристально посмотрел на Бара. — Разговор в конце концов пойдет о «третьей корзине», насколько я понимаю?

— В остальном у нас все гладко, — ответил министр. — Если не считать инцидента с семьей Кацолапова.

— И как мы станем выкручиваться из этой ситуации? — Брандт с силой потушил сигарету. — Американцы нас задушат. Да и избиратели чувствительно относятся к правам человека.

— А мы не станем, — загадочно произнес Бар.

— То есть? — Брандт замер посреди кабинета.

— Мы предложим им компромисс.

— Какой именно?

— Процедурный, — хитро усмехнулся архитектор новой восточной политики и с удовольствием откинулся на спинку стула.

— И ты полагаешь, их это устроит?

— Если и французы пойдут по такому пути, то — да. Несомненно. Кроме того, других вариантов просто нет. И в Кремле, я уверен, это отлично понимают.

Брандт автоматически вытащил из пачки новую сигарету, но прикуривать не стал, лишь вертел ее в пальцах, обдумывая слова министра. Идея процедурного маневра в рамках Хельсинкского процесса, где «третья корзина» о