Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

поздние тесные связи Галицких земель именно с Венгрией и претензии королей последней на власть над ними. Лишь в этом случае данные восточных, немецких и византийских источников не противоречат друг другу. Этому не противоречит и версия о смене при Болеславе I природно-родовых князей в «зличанской» части «Белой Хорватии» на представителей чешской «большой дружины» (Жемличка, Марсина, 1991. С. 169). В концепции «поэтапного перехода» логичной выглядит не ликвидация «поста» сразу, а сначала замена занимавших его лиц на не имеющих местных корней и связей, а лишь затем уничтожение и их вместе с «постом» (убийство Слав-никовцев в 995 г.). За два года до этого Владимир Святой покоряет карпатскую часть «Белой Хорватии», еще ранее отсеченную от «зличанской» венгерскими, чешскими и польскими владениями. «Мост» между двумя Хорватиями возможен лишь в первой половине X в., до завоевания Болеславом Малой Польши. Впрочем, реконструируемое для X в. одно или два княжества «Белой Хорватии» лишь с очень большой степенью осторожности можно ретроспективно сопоставлять с реалиями середины IX в., описываемыми восточными источниками 1-й традиции (Хордаб, Свт. мл.к.). Ее дополняет «Иосиппон», также упоминающий хорватов для этого времени (Петрухин, 1997. С. 39). Однако и отбрасывать безоговорочно теорию о карпатской, или «Великой», более обширной Хорватии, созданную Л. Нидерле (1910) и развитую некоторыми чешскими и польскими историками (Dwornik, 1949; Gaczynski, 1968), источники вряд ли позволят. В то же время нет сомнений и в реальности «чешской» Хорватии Славниковцев (о ней говорят юридические акты, в частности грамоты Пражской епархии 1086 г.), однако отождествлять с ней все Чешское государство (Lowmianski, 1953. S. 163–168) или делать его дуалистическим (чешско-хорватским) можно лишь с очень малой долей вероятия.

Но как бы ни решался вопрос об этнотерриториальной принадлежности этой обладавшей развитой государственной организацией и полным суверенитетом части «славян», в источниках 1-й традиции отчетливо прослеживаются сведения о другой их группе. Эта часть подвергается набегам русов на кораблях, становясь их рабами, и, вероятно, именно в их землю ходят русы отрядами в 100–200 человек (по ал-Ма-суди, экипаж одного-двух кораблей). Речь идет, скорее всего, не о подданных Свт.м.л.к., кем бы он ни был, так как тот сам собирал дань со своей страны и обладал хорошо вооруженной дружиной. Кроме того, корабли русов просто не могли бы попасть ни в Прикарпатье, ни в Моравию, ни в горную Хорватию на Балканах (побережье Адриатики не в счет, так как нападения проходили по рекам, а пленных продавали на Волге — в Болгарии или Хазарии, см.: Новосельцев, 1965. С. 397).

К первой группе славян можно отнести если и не полностью Великую Моравию, то сферу ее влияния (Карпатская Хорватия), а ко второй — разрозненные и не обязательно только славянские племена Севера[80] Восточной Европы, предположительно, вдоль Волжского пути. При дифференцированном понимании сводных данных о «славянах» источников 1-й традиции «Вантит» может стать обозначением еще одной (условно — третьей) группы этого народа, наиболее близкой к печенегам.

При соотнесении с исторической реальностью в первой модели за термином «русы» теоретически могут скрываться франки, фризы, датчане, восточные славяне и часть западных славян (например, поморская ветвь). Во второй модели «русами» может оказаться либо часть восточных славян, либо неславянский народ, живший или активно действовавший в Восточной Европе. В третьей — русы идентичны большинству восточных славян или вообще народов, входящих в состав «государства русов». Четвертая модель фактически исключает русов из числа автохтонов Восточной Европы или соотносит их с народом, не входящим в указанный список (например, балтами).

Возможно построение и других вариантов моделей «разнесения» русов по разным концам Восточной, Центральной и Северной Европы, однако из 11 приведенных вариантов более половины противоречат основному выводу контент-анализа: русы и славяне — разные, но тесно связанные народы, причем в политическом (но не социальном) плане славяне (по крайней мере, их часть) выше русов. Рассмотрение степени вероятности реального существования вышеуказанных моделей имеет смысл только при сопоставлении данных, полученных при контент-анализе восточных источников, с другими видами источников. Предварительно же представляется, что более всего не противоречит ни данным восточных авторов, ни европейским историческим реалиям модель 2, вариант 2.

Б) «Болгарский след» в «Сказании о Вещем Олеге»

Князь Олег Вещий является одной из самых спорных фигур древней русской истории. Так, он не упоминается в византийских источниках, хотя часть его деяний непосредственно касалась Царьграда — столицы империи. Деятельность таких правителей Руси, как Игорь, Ольга, Святослав и даже (косвенно) Аскольд и Дир, нашла в произведениях византийцев достаточно адекватное отражение. Кроме того, Олег отсутствует в первоначальной генеалогии русских князей, установленной в древнейшем из сохранившихся оригинальных русских текстов — «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона.

Не исключена, конечно, возможность тенденциозного искажения источников, связанного с сознательным замалчиванием византийскими хрониками — Симеоном Логофетом и в первую очередь Григорием Амартолом — позорных для своей страны страниц истории. Однако в целом такое явление не является характерным как для византийской исторической мысли, так и для хроник и летописей как особого жанра произведений. Действительно, военные события 860–867 гг. (предполагаемый поход и «первое крещение Руси» при Аскольде и Дире), 941 г. (разгром русского флота при Игоре) и 967–971 гг. (походы Святослава) в итоге закончились благоприятно для Византии и, естественно, попали на страницы ее исторических и иных произведений. Тем не менее в них были отражены проигранные «ромеями» битвы при Булгарофиге (897 г.) и Ахелое (917 г.) и даже такой позорный для них факт, как практическая капитуляция перед Симеоном Великим в 913 г. и признание за ним титула «василевса болгар».

Что же касается «Слова», написанного, безусловно, информированным и компетентным автором, старавшимся возвеличить и удревнить род крестителя, «апостола» Руси — «кагана нашей земли Володимера», то объяснить отсутствие в нем такого выигрышного персонажа, как Вещий Олег, еще более сложно. Предположить незнание Иларионом генеалогической традиции, дружинных сказаний и легенд, явно бытовавших в окружении Ярослава Мудрого в 30–40-х гг. XI в. (именно тогда создавалось «Слово»), вряд ли продуктивно. Отсюда следует, что если Олег все же был, то он отнюдь не был столь «велик», как следует из более поздней версии «Повести временных лет».

Олег явно не был общерусским правителем, получившим (по Илариону) титул «кагана», который у тюрок равен императорскому. Во всяком случае, судя по данным Илариона, первым общерусским князем был Игорь, а «каганом» — Владимир. Отсюда следует, что если Олег и существовал, то он был одним из многочисленных князей-конунгов или даже воевод-жупанов («супанеджей») (Ибн Руста, 1985) или «заместителей» — военачальников, недостойных упоминания.

В итоге со времен А.А. Шахматова утвердилось гиперкритическое направление интерпретации образа Вещего Олега, когда он стал считаться целиком плодом литературного творчества Нестора.