Лекарь Империи 15 - Сергей Витальевич Карелин

Яремная, подключичная, бедренная. Все крупные. Все глубокие. Если я проколю иглой и стенка лопнет, как лопались все остальные, начнётся кровотечение в грудную клетку. Или в забрюшинное пространство. Или в средостение. Любой из этих вариантов, с его свёртываемостью, это финиш. Мы даже не увидим, как он уйдёт. Просто давление обнулится, и всё.

Я слушал его и одновременно смотрел на Ордынскую.

Она сидела на стуле у стены, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками, сжавшись в комочек. Лицо белое, восковое, как у фарфоровой куклы.

Из носа тянулась тонкая струйка крови, которую она даже не пыталась вытереть. Она стекала по верхней губе, по подбородку, капала на воротник халата, и Ордынская не замечала, потому что была где-то далеко, за пределами этой палаты.

Пустая.

Резерв выжат до последней капли тем биокинетическим барьером, который она удерживала для Тарасова при постановке подключичного катетера. Сейчас от неё не больше пользы, чем от мебели.

Значит, без магии.

Ладно. Без магии так без магии. В прошлой жизни магии вообще не было, и ничего, справлялись. Лечили, оперировали, спасали. Руками, скальпелем, нитками, иглами. Старая школа. Та самая, которую молодые хирурги считают архаикой, а старые называют фундаментом.

— Значит, хирургия, — сказал я. — Венесекция.

Тарасов поднял голову.

— Глеб, готовь набор, — продолжил я. — Будем вскрывать бедренную вену. Открытым доступом.

Его глаза расширились. Не от страха. От понимания.

— На бедре? — он отлепился от стены и шагнул ко мне. — Там бедренная артерия в сантиметре от вены. Бедренный нерв. Лимфоузлы. И если вена поползёт при разрезе, как все остальные…

— Мы не будем её колоть, — я перебил спокойно. — И не будем вводить иглу вслепую. Забудь всё, чему тебя учили про пункцию по Сельдингеру. Мы сделаем по-другому. Разрез кожи. Тупое расслоение тканей до вены. Выделим её, возьмём на держалки сверху и снизу, чтобы контролировать. Потом сделаем микронадрез стенки скальпелем. Крохотный, два-три миллиметра. И через этот надрез введём катетер. А снаружи затянем его лигатурой. Как муфту на трубе. Нитка прижмёт стенку вены к катетеру снаружи, равномерно, по всей окружности. Стенка не будет испытывать давления изнутри, потому что давление создаёт нитка снаружи. Контакт мягкий, распределённый. Не точечный укол, который рвёт стенку, а обхват.

Я видел, как он прокручивает это в голове. Пальцы его правой руки чуть шевельнулись, имитируя движения, как пианист, мысленно проигрывающий пассаж.

— Это ювелирная работа, — сказал он наконец. — Стенка бедренной вены у здорового человека — миллиметр. У этого, с его амилоидом, может быть тоньше бумаги. Одно неловкое движение диссектором, одно лишнее усилие, и она порвётся вдоль. Не поперёк, не в точке надреза. Вдоль. По всей длине. И тогда уже ничего не сделаешь.

— Знаю, — кивнул я. — Поэтому резать будешь ты.

Он посмотрел на меня с выражением, которое я не сразу прочитал. Потом понял: это был вопрос. Молчаливый, но внятный. «Ты доверяешь мне?»

— У тебя руки не дрожат, — сказал я. — Я видел. Ты справишься, Глеб. Я буду ассистировать. Четыре руки лучше, чем две.

Я мог это сделать и сам, но если я не начну доверять своей команде важные дела, то они никогда не научатся действовать сами, без меня.

Тарасов молча собрался с духом и кивнул.

Повернулся к стойке с инструментами и начал собирать набор. Скальпель. Диссектор. Москиты. Шёлковые лигатуры. Иглодержатель. Ножницы. Тупферы. Катетер для плазмафереза. Движения точные, экономные, ни одного лишнего жеста. Война научила его собирать хирургический набор, как солдат собирает автомат: быстро, в темноте, не задумываясь.

— Зиновьева, — обернулся я. — Контроль витальных функций. Каждые тридцать секунд озвучивай давление и сатурацию. Если давление упадёт ниже шестидесяти систолического — говори сразу, не жди.

— Поняла.

— Коровин, на отсосе. Рана будет кровить, это неизбежно. Твоя задача сушить поле. Постоянно. Ни секунды простоя.

— Понял, — Коровин кивнул и взял наконечник электроотсоса. Его невозмутимость в этот момент была для меня ценнее любого лекарства. Если Коровин спокоен, значит, мир ещё не рухнул. Персональный индикатор Апокалипсиса. Пока Захар Петрович пьёт чай и кивает, конец света откладывается.

— Семён, — я повернулся к нему. Он всё ещё стоял в углу, бледный, трясущийся, с глазами, в которых метался ужас. — Семён, посмотри на меня.

Он посмотрел. Не сразу, но посмотрел.

— Ты можешь выйти, — сказал я ровно. — Никто тебя не осудит. Это твой родственник. Ассистировать на операции близкого человека — не обязанность, а выбор. И отказ от этого выбора не станет трусостью.

Семён стоял, и я видел, как в нём борются два человека. Племянник, которому страшно до рвоты. И врач, который понимает, что его место здесь.

— Я останусь, — сказал он. Голос надломленный, но решение принято. — Что делать?

— Стоять рядом. Подавать, что попрошу. Держать себя в руках. Сможешь?

— Смогу.

Не уверен, что он сам в это верил. Но произнёс. И этого было достаточно.

Стерильные простыни легли на тело Леопольда Величко белым саваном, оставив открытым только бедренный треугольник — участок в верхней трети правого бедра, где под кожей, мышцами и фасциями пролегал сосудисто-нервный пучок.

Бедренная артерия, бедренная вена, бедренный нерв. Три структуры, сплетённые в один жгут, укутанные в общую оболочку. Территория, на которой ошибка измеряется не в сантиметрах, а в долях миллиметра.

Тарасов стоял справа от пациента. Сменил перчатки, затянул маску, поправил налобный осветитель. Я встал напротив, слева. Свет операционной лампы ударил в глаза, и я прищурился, пока зрачки не адаптировались.

Между нами бедро, обработанное антисептиком до рыжевато-коричневого цвета. Кожа здесь выглядела чуть лучше, чем на руках, но «лучше» понятие условное. Всё та же серая бледность, всё тот же нездоровый блеск, всё та же сеть лопнувших капилляров, проступающих паутиной.

— Давление семьдесят восемь на пятьдесят два, — ровный голос Зиновьевой из-за спины. — Пульс сто двенадцать. Сатурация девяносто.

Терпимо. Едва. Как канатоходец, который ещё на канате, но ветер усиливается.

Тарасов взял скальпель.

— Разрез, — сказал он.

Лезвие коснулось кожи. Провело линию длиной сантиметров семь, параллельно паховой складке. Аккуратный, неглубокий, только через эпидермис и дерму.

И сразу — кровь. Не хлынула, нет. Потекла.

Из каждой точки разреза, из каждого пересечённого капилляра, из каждой клетки подкожной жировой клетчатки. Медленно, но неотступно.

Алая, яркая, жидкая, без малейших признаков свёртывания. Края раны мгновенно стали мокрыми, блестящими, красными, и через три секунды в ране