Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

спектаклей, почти все книжное собрание семьи Протасьевых в семь с половиной тысяч томов[894]. Когда погасло зарево пожарища, территория коммуны, а вместе с ней село и Мстёра погрузились в темноту ранних осенних сумерек, будто вернувшись в доисторические времена. Теперь им снова предстояло жить по солнцу…

«На следующий день… занятий, конечно, не было, – читаем в учительском дневнике, – все ходили как в воду опущенные. Разбирали уцелевшие книги и рано разошлись по домам. 7-го… мы, а также и дети собрались в школе к 11 часам. Был пропет „Интернационал“ и произнесены речи по поводу пожара, а также значения пятой годовщины <революции>»[895]. Девятого ноября началось следствие «со всеми его допросами»[896] и обысками. Скоро выяснилось, что в огонь угодил и сам кропотливый, рачительный собиратель сгоревшего добра. По-видимому, в Мстёре и в уезде Модоров успел нажить себе недоброжелателей. Бескомпромиссный стиль революционного времени сплошь и рядом создавал предпосылки для сведения счетов, для личных расправ. Создателя коммуны обвинили в умышленном поджоге, арестовали и увезли сначала в Вязники, а потом во Владимир[897]. Абсурдное обвинение вызвало оторопь даже в Губотнаробе, с которым у Модорова были прохладные отношения. В сообщении о мстёрских событиях, адресованном в НКП 15 ноября, владимирские чиновники подчеркивали, что «Губоно не может допустить мысли о виновности Модорова»[898]. Евгения Калачёва сначала посадили под домашний арест на том основании, что он был «деятельным сотрудником прежней администрации», а 14 ноября вызвали в Вязники, предупредив, чтобы он захватил с собой запас продуктов. Иначе как угрозу заключения эту повестку истолковать было нельзя. Коллектив коммуны провел собрание и официально взял Калачёва на поруки. Одновременно школьный совет составил обращение в отдел опытно-показательных учреждений (ОПУ) Наркомпроса с просьбой о помощи в борьбе с явной несправедливостью[899]. Доставить документ в Москву поручили учительнице М. И. Змиевой. Местная милиция организовала за ней настоящую погоню до железнодорожной станции, но той все же удалось сесть на московский поезд и благополучно передать письмо адресату.

В Наркомпросе к этому времени уже создали комиссию для собственного расследования происшедшего. В нее включили хорошо знакомого с коммуной художника Храковского[900] и двух чиновников: старшего инспектора отдела ОПУ Наркомата просвещения Василия Пантелеймоновича Чаплиева[901] и инспектора Губоно Корнеева[902]. Масштаб разрушений и потерь снова поставил на повестку дня вопрос о будущем коммуны. Аресты руководителей как бы подталкивали к выводам криминального, а может быть, и политического рода. Храковский должен был оценить целесообразность сохранения художественно-промышленного техникума (мастерских), а его коллеги – разобраться с делами опытно-показательной школы. Уже после трех дней пребывания в Мстёре[903] Храковский вынес решение в пользу техникума. Парадоксально, что в этот раз основанием для оптимизма оказалась не материальная оснащенность, в которой годом раньше Владимир Львович увидел главное достоинство коммуны и которую беда теперь свела на нет. Единственным источником надежды оставались люди. Все они находились далеко не в лучшем состоянии духа. Особенно деморализованными выглядели взрослые. Тяжесть психологической атмосферы тех дней уловима в сухом слоге протоколов собраний коллектива, неоднократно проводившихся в рамках расследования[904]. Вел разбирательство Чаплиев, проживший в коммуне две недели[905]. Инспектор в Мстёре никогда не бывал и сначала ориентировался по первым впечатлениям, часто мимолетным. Например, ортодоксального большевика внутренне возмутило принятое среди преподавателей старорежимное обращение друг к другу – господа. Однако, честно пытаясь преодолеть субъективизм, Чаплиев пристальнее всматривался в картины местного быта. Двадцать четвертого ноября он собрал всех педагогов коммуны и представителей учащихся на совещание, в котором принимал участие и Калачёв, отпущенный на свободу. Именно ему адресовалось большинство вопросов Чаплиева. Инспектора интересовала оценка результатов работы школы и состояния коллектива с точки зрения его сплоченности, а также видение плана дальнейших действий. Главная претензия Чаплиева к опытно-показательной школе заключалась в отсутствии системы учета и обобщения практики художественного уклона. Кроме того, ему показалось, что учебное заведение существует изолированно от своего окружения, недостаточно на него влияет. Калачёв в ответ резонно предложил соотнести вопрос обобщения опыта с возрастом школы, со сроками ее существования. Он указывал, что делу всего только два года, что школа находится в развитии, осложненным перманентным изменением вводных задач со стороны Наркомпроса. М. И. Змиева, поддержав Калачёва, обратила внимание на специфическую проблему взаимопонимания с местным населением, которое представляет собой что-то мещанское, боящееся нового, замкнутое в себе. Педагоги в выступлениях подчеркнули единство своего коллектива, а делегат от учащихся заявил, что в коммуне они получают подготовку, какую им не дала бы обыкновенная школа 2-й ступени[906]. Чаплиев не ограничивался собраниями: разговаривал с коммунарами, разбирался в нюансах финансирования школы и мастерских, участвовал в текущей жизни, которую пытались как можно быстрее вернуть в прежнее русло.

Тем временем прояснилась судьба Модорова. Нашлись настоящие виновники разразившейся беды – двое зачмоновцев, которые жгли сено в смежном с мастерскими помещении и заигрались с огнем. Несмотря на то что настоящая причина несчастья была установлена, заведующего продолжали держать в заключении. Энтузиазм следователей, видимо, подогревали враги Модорова, возводившие на него поклеп. Все это время Мстёра живо обсуждала происшествие и активно плодила свои версии. Одна из самых, мягко говоря, неправдоподобных дошла до наших дней. По этой версии за поджогом коммуны стоял… Кандинский[907]. Тот факт, что имя активного деятеля отдела ИЗО мстёрская молва сохранила в контексте пожарной истории, можно отнести на счет загадочной физиологии бытования слухов, а можно увидеть в нем отзвук неких сложностей, существовавших между Модоровым и его московским начальством.

Пока изучались новые обстоятельства, в защиту арестанта выступила группа художников, которую поддержал Наркомпрос. За Модорова ходатайствовал Аверинцев, заведующий Абрамцевской художественно-ремесленной мастерской К. В. Орлов и сотрудники ВХУТЕМАСа: ректор Е. В. Равдель, декан керамического факультета А. В. Филиппов, профессора Ф. И. Козлов, Н. А. Шевердяев, И. В. Егоров, Б. Э. Томсон[908]. Заступничество из Москвы и скепсис губернского руководства в отношении обвинений против Модорова облегчили его положение. Тут же подвернулся случай, позволивший Федору Александровичу покинуть узилище.

Виктор Васнецов. Страшный суд. 1904. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

В Гусь-Хрустальном местные власти собирались закрывать Георгиевский собор. Величественное сооружение – «базилика в русском стиле» – было построено в начале века. В его строительстве сошлись выдающиеся художественные силы: архитектор Леонтий Бенуа, художник Виктор Васнецов – и почти безграничные финансовые возможности заказчика – известного предпринимателя и мецената Ю. С. Нечаева-Мальцова. Васнецов восемь лет[909] трудился над созданием мозаичного панно для алтаря и картинами, среди которых было огромное полотно «Страшный суд» (700 × 680) для западной стены и три других, тоже масштабных, украсивших храмовые приделы: «Распятие», «Сошествие во ад», «Евхаристия». После революции во вчерашнем фабричном