Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

Модорова в это сложное для него переходное время. «1923 год принес оживление в нашу редакционную жизнь, – писал Виноградов. – Из Мстёры приехал художник Федор Александрович Модоров. В старом вытертом пальтишке он пришел в редакцию и предложил свои услуги: „Могу рисовать и резать на линолеуме портреты и рисунки“. О Модорове как замечательном художнике мы слышали и раньше. Это он в 1919 году создал громадное полотно, изображающее пролетария, поворачивающего колесо истории[935]. Свою картину он вставил в раму, где раньше был портрет последнего российского царя. Такого… художника мы с радостью приняли в свою среду. Приезд художника освежил иллюстрации в газете. Как-то утром Модоров принес новый рисунок заголовка… На фоне стремительных линий и лучей зари было написано слово „Призыв“. Заголовок приняли, и некоторое время с ним печаталась газета»[936].

Модоров брался за любую работу, например «рисовал открыточки»[937] и, конечно, писал портреты. В свою среду Модорова приняли не только журналисты, но и владимирские комчиновники. Уголовная история не скомпрометировала его, поскольку в нее никто не верил, да и время было такое, что шальные аресты случались часто, затрагивая порой самих партийных начальников. Новый круг общения и ситуация, в которой оказался Модоров, на короткий период превратили его в «придворного» живописца. Художник написал несколько портретов представителей местной политической элиты[938], включая особенно актуальный для него тогда портрет председателя губернского суда. Самым удачным в этом ряду стала работа над образом руководителя губисполкома Д. И. Савостина[939]. В этом случае зритель имеет дело не с парсуной возвращающегося к профессии живописца, а с художественным произведением, предлагающим опыт прочтения портретируемого, доносящим атмосферу эпохи и даже обстановку взаимодействия художника и модели. В Савостине – черноволосом, черноусом, худощавом, жилистом субъекте с остановившимся взором фанатика – опознается загадочная сила, вырвавшаяся, как джинн из бутылки, и буквально прогрызшая ткань времени, чтобы безжалостно, контрабандой, тащить за собой огромную страну из XIX в ХХ век. Савостин – настоящий большевик, не чета тем «вождям», которых Модоров будет изображать следующие двадцать лет и которые чаще напоминали не революционеров, а вялых обывателей.

Федор Модоров. Портрет председателя Владимирского губернского суда Н. В. Андреева. 1923. Из частного собрания

В начале февраля 1923 года в Гусь-Хрустальном на праздновании юбилея местной партийной организации Модоров познакомился с М. И. Калининым. Состоялся короткий разговор. Художник, как пишет его дочь[940], «уговаривал» председателя ВЦИК запретить разрушение Георгиевский собора – такие слухи уже, видимо, ходили. Модоров сопровождал Калинина в экскурсии на завод хрусталя, делал наброски и позднее написал свой первый советский жанр – «М. И. Калинин в гуте хрустального завода»[941].

Федор Модоров за работой над портретом Д. И. Савостина. 1922. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Во Владимире, кроме статуса подследственного, Модорова еще некоторое время держала перспектива нового плана, а точнее, сразу двух. Под эгидой губкома комсомола он начал организовывать школу рабочей молодежи[942]. Одновременно существовал проект, который Модоров впоследствии называл то Домом искусств, то «Домом рабочей молодежи по типу Мстёры, но <с> более взрослым составом участников»[943]. Скорее всего, последнее представляло собой попытку преодолеть неудачный опыт Свободных мастерских, возникших во Владимире несколько лет назад под руководством ученика Малевича Николая Шешенина[944]. «К сожалению, работа не осуществилась, – писал Модоров, – потому что в это время вышел приказ об экономии средств»[945]. Окончательно зашли в тупик и его следователи. Дело не закрывали, но теперь всем стало окончательно понятно, что оно утратило перспективу. Модорова больше не ограничивали в свободе перемещений, и ранней весной он с женой уехал в Москву.

Глава 5

Под флагом героического реализма

В те весенние дни 1923 года, когда Модоров появился в Москве, художник Михаил Нестеров, сравнивая две столицы, писал одному корреспонденту: «Петербург утратил свой блеск, великолепие, но приобрел какую-то царственную грусть, он ушел в себя, что-то понял, чего еще не может понять старая дура Москва. Петербург сосредоточен, не суетлив и не буен. Он уже до конца пережил свою трагедию»[946]. А годом раньше только что приехавший в Москву журналист Михаил Булгаков увидел, расслышал и понял ее по-своему:

«На самую высшую точку в центре Москвы я поднялся в серый апрельский день. Это была высшая точка – верхняя платформа на плоской крыше дома бывшего Нирензее[947], а ныне Дома Советов в Гнездниковском переулке. Москва лежала, до самых краев видная, снизу. Не то дым, не то туман стлался над ней, но сквозь дымку глядели бесчисленные кровли, фабричные кровли и маковки сорока сороков. Апрельский ветер на платформу крыши, на ней было пусто, как пусто на душе. И все же это был уже теплый ветер. И казалось, что он задувает снизу, что тепло поднимается от чрева Москвы. Оно еще не ворчало, как ворчит грозно и радостно чрево живых больших городов, но снизу, сквозь тонкую завесу тумана, поднимался все же какой-то звук. Он был неясен, слаб, но всеобъемлющ. <…>

– Москва звучит, кажется? – неуверенно сказал я, наклоняясь над перилами.

– Это – нэп, – ответил мой спутник, придерживая шляпу.

– Брось ты это чертово слово! – ответил я. – Это вовсе не нэп, это сама жизнь. Москва начинает жить.

На душе у меня было радостно и страшно. Москва начинает жить, это было ясно, но буду ли жить я?»[948]

Федор Модоров. Фото. Начало 1920-х. Из собрания А. Ф. Модорова

В отличие от молодого киевлянина, пытавшегося с тревогой всматриваться в свое будущее с крыши дома Нирензее, Модоров имел основания чувствовать себя в Москве по-другому. В столице у него был разнообразный круг знакомств. Во ВХУТЕМАСе, на архитектурном факультете, учился брат Михаил[949]. Мог он рассчитывать и на обширный клан Кондрашёвых. Дом родителей жены на Бакунинской (бывшей Покровской) улице стал первым адресом художника после переезда из Владимира. К этому моменту двухэтажный особняк национализировали и бывшие хозяева занимали в нем лишь одну комнату, разделенную перегородкой. Рядом была еще комнатка, в которой поселились Модоровы. Вскоре удалось обменять ее на похожее жилье в Замоскворечье, прямо напротив Кремля, за Малым Каменным мостом: Большая Полянка, дом 18, квартира 2[950]. Поскольку жадная до денег Москва сразу потребовала расходов, Модорову пришлось расстаться с коллекцией икон, которую он собирал со студенческих времен. Согласно смутному семейному преданию, покупателем модоровских икон был сам И. С. Остроухов[951].

Федор Модоров. Брат Миша. Рисунок. 1923. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Старую Россию упразднили, но люди, олицетворявшие ее прошлое, остались. Те,