Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

русская реалистическая школа и часто одни и те же учителя, среди которых явно выделяются Фешин и Кардовский. Еще одну «родовую» черту ахрровцев – провинциальность – отмечал критик Яков Тугендхольд, объяснявший этим присущую им живописную эстетику[983]. Почти все они лояльно отнеслись к победе большевиков, активно сотрудничали с новой властью. Многим был присущ общественный темперамент. И конечно, «скрепой» была неприязнь к левакам, послужившая главным мобилизующим фактором. Часто это горячее чувство окрашивалось историями личных столкновений с «футуристами-чиновниками». Например, Киселис оставил должность «главного инспектора по художественным организациям» в Наркомпросе, не сойдясь с коллегами левой ориентации[984], [985]. Евгений Кацман пытался противостоять плану отдела ИЗО открыть ВХУТЕМАС[986]. Александр Григорьев любил рассказывать о своей борьбе с «всесильным вельможей Д. П. Штеренбергом – идолом всех формалистов-кубо-футуристо-лучисто-ничевокистов»[987]. В этом смысле Модорову нечем было похвалиться. Около пяти лет он сотрудничал с левыми. При всех организаторских достоинствах без поддержки отдела ИЗО ему вряд ли бы удалось чего-нибудь добиться. Есть только одно свидетельство, что Модоров как-то протестовал против общей линии ведомства Штеренберга, и принадлежит оно самому художнику. В 1930 году он заявил, что был единственным, кто выступил против футуристов, когда отмечалась вторая годовщина деятельности отдела ИЗО[988].

Давид Петрович Штеренберг. Фото. 1922. Из архива автора

Особенно чувствуются биографические схождения у Модорова с Кацманом, которому судьба отвела заметное место в художественной жизни страны на протяжении 1920–1930-х годов. Тот тоже вышел из ремесленной среды, его детство в многодетной семье так же омрачалось пьянством отца. Обоим выпал трудный и не прямой путь к профессии живописца. Будучи одним из учредителей АХРРа, Кацман много времени и сил отдавал организационной и общественной работе. Модоров вскоре после присоединения к Ассоциации выдвинулся в число ее заметных функционеров. И в этом смысле они долго были с Кацманом в одной упряжке. Главной их «скрепой» стало «партийное» отношение к левым, будущим формалистам. У Кацмана оно всегда выглядело идеологизированным и злым, у Модорова – гораздо более спокойным. Между ними не сложились дружеские отношения, скорее их можно было бы назвать деловыми, союзническими. Отсутствие настоящей близости объяснялось тем, что слеплены были они из разного теста: Кацманом, как правило, руководила отвлеченная идея, а Модоров крепко стоял на земле. Так или иначе, на протяжении почти полувека оба двигались по жизни в одном направлении, всегда держали друг друга в поле зрения. Этот параллелизм позволяет обращаться к архиву и многочисленным публикациям Евгения Кацмана для восполнения лакун в биографии его соратника Модорова. В частности, ценнейшие и малоизвестные дневники Кацмана помогают воссоздать фактуру бытования корпорации советских художников, лучше почувствовать исторический фон и психологическую атмосферу. В разные годы и по-разному Кацман с Модоровым были персонами грата художественного сообщества. В начале 1920-х для достижения такого статуса обоим еще предстояло приложить немало усилий, и АХРР помог им в этом.

Модоров появился в Москве через год после рождения Ассоциации. Этот год вместил немало событий, обнаружив многообещающую пассионарность лидеров нового объединения. Характерно, что их самым первым шагом стал поиск прямого контакта с властью. В тексте обращения в ЦК ВКП(б) художники просили помочь определить им место на фронте борьбы за идеалы революции. Чья-то равнодушная рука, не оценив предложение услуг живописцев, отделалась формальной рекомендацией идти в рабочую массу, изучать и изображать ее. Кацман даровито конвертировал полученную канцелярскую отписку, годившуюся для мусорного ведра, в директиву высокого партийного органа, приглашавшего поборников реалистического искусства к сотрудничеству. В заметке, опубликованной газетой «Труд» 26 марта 1922 года, где сообщалось об образовании «Ассоциации художников, изучающих революционный быт»[989], Кацман рапортовал, что «по заданию ЦК РКП Ассоциация приступила к работе». На момент публикации художники и вправду уже совершили свои первые вылазки на заводы[990] за Бутырской заставой, но до середины мая объединение оставалось никак не формализованной группой товарищей.

«Плохо зная адрес, мы долго искали завод, – рассказывал Кацман, – мерзли, страшно проголодались. Наконец, мы узнали переулок, где находится завод. Радимов предложил зайти в чайную и предварительно перед работой поесть. В чайной… мы обедали весело и шумно. С нами обедали рабочие, крестьяне и извозчики. <…> „К черту беспредметников, – говорили мы, – посмотрите на эти великолепные лица, полушубки, смотрите, как они сидят, разговаривают, едят. Все это живописно и великолепно“. <…> В этот первый день работы АХРР мы рисовали на заводе часа три или четыре»[991].

Квартира А. В. Григорьева на ул. Станкевича у Моссовета, служившая штабом художников-организаторов АХРРа. 1920-е. © МУ «Козьмодемьянский музейный комплекс»

Поиски «революционного» материала, этюды на производстве сопровождались нарастающими организационными усилиями. Через несколько лет перессорившиеся между собой учредители АХРРа будут с ностальгией вспоминать трудное время, когда все только начиналось и первые собрания еще бездомной Ассоциации проходили в трамваях или на бульварах. Вряд ли их порыв долго мог поддерживаться огоньком энтузиазма, если бы не шедшая ему навстречу «историческая необходимость». Большевистская власть, в основном отбившаяся от военных угроз, переходила к налаживанию мирной жизни. Летом 1922 года Троцкий направил в Политбюро записку[992]. В ней содержалось предупреждение об опасности «растерять молодых поэтов, художников и пр<очих>, тяготеющих к нам»[993]. Троцкий предлагал ближайшие меры поддержки творческой интеллигенции для укрепления связи с ней. Инициативу немедленно поддержал Сталин[994]. Еще раньше художниками-реалистами заинтересовался Главполитпросвет[995] в лице нового заведующего художественным отделом Анатолия Евгеньевича Скачкоo.

Имя этого в высшей степени замечательного героя своего времени мелькает в публикациях, посвященных рождению АХРРа, но о его настоящей роли первого идеолога Ассоциации ничего не сказано. Видимо, сначала эта фигура попала в «зону умолчания» из-за статуса врага народа[996], а позже, когда в конце 1950-х – начале 1960-х годов отцы-основатели АХРРа вплотную занялись созданием ее историографии, Скачко для них уже выглядел как эпизодический персонаж. В таком скромном виде он и встречается в мемуарах, книгах, статьях. На самом деле жизнь Скачко просится на страницы романа, безусловно заслуживая отдельного места в рассказе об АХРРе. Рожденный в Полтаве, в семье русского землемера Скачкова, Анатолий Евгеньевич в свое время продолжил дело отца, окончив Московский межевой институт, а сверх того – факультет общественных наук Женевского университета. Перед Первой мировой войной совмещал службу по гражданскому ведомству с журналистской и литературной работой в периодических изданиях. На войне проявил себя храбрым боевым офицером. Октябрьскую революцию встретил в должности выборного командира полка. Вступил в РКП(б), воевал с белыми на Украине, утратив при этом последнюю букву своей фамилии. Вероятно, того требовала специфическая обстановка во 2-й Украинской советской армии, которой он командовал весной 1919 года. Под началом Скачко находились