Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

я его выполнил только формально. Не добившись результата. Все, конечно, этому только обрадуются. Да и у меня самого отлегло как-то. Я пошел назад, уже придумав фразу для пацанов типа «повезло вам!». А потом подумал, что это будет выглядеть, будто я их на понт брал. Не пройдя и десятка шагов, я опять вернулся к дому и крепко постучал в окно.

Дверь открыл другой мужик, а не тот в ковбойской шляпе. Он совсем не удивился, спросил:

– Забыли что-нибудь?

– Да, – ответил я. Потом, на свету, я разглядел, что это тот же самый дядька, только без шляпы. Видимо, снимал ее, когда кончался рабочий день. Лысоватая голова поблескивала.

– Это не проводка замкнула. Это наши парни подожгли нечаянно. Хотели бумагу подогреть, думали, там буквы проступят, ну и загорелась она, упала…

Дядька вытянул губы трубочкой, как будто собирался свистнуть.

– Там большой убыток? Мы бы скинулись, если нужно возместить…

Шляпа лежала на краю стола, я только сейчас увидел ее.

Охотник на крокодилов смотрел на меня бледно-голубыми глазами. Наверное, ему давно не встречался такой зверь.

– Т-то есть… – сказал он, – вот, значит, как…

– Ну, нам действительно очень жаль, что так все получилось. Если вы сейчас не готовы оценить ущерб, то вот, запишите мой телефон.

И тут сверкнула та единственная секунда, ради которой это уже стоило сделать.

Он поглядел на меня, как на инопланетянина.

– Ё-окибастуз! – сказал он. – Молодой человек. Знаете что? Давайте с вами заклю́чим такой до́говор. Вы ко мне не приходили, ничего не говорили, и я ничего не слышал.

«Вот как действует правда! – сверкнуло во мне ответно. – Она побуждает к взаимному благородству».

– Почему?

Я все же спросил это, уже выработалась такая скверная привычка. Докапываться.

– Если узнают, что у нас не работали видеокамеры, меня уволят на хрен из этой богадельни. А ведь я их предупреждал! Второе, ну, заплатите вы нам за убытки – и все. Сколько там будет? Кот наплакал. А так я надеюсь у них на нормальный ремонт выбить деньги, у нас же проводка ни в жопу не годная, наружная. Северные стены сырые все, плесень. Оно ведь точно полыхнет как-нибудь. Я с них теперь выбью. Пожара они боятся. А с вас толк небольшой. Хотя… конечно, спасибо. А то обычно только тырят на память что-нибудь.

Он выдвинул ящик стола.

– Вот, возьмите, я вам забыл раздать. Это сувениры, – он вынул из ящика и протянул мне резиновые браслетики с надписью «Клаустрофобия». – Ну и мое приглашения в силе. Приходите к нам после ремонта.

И вот я теперь что должен был сделать?

Может быть, сказать ему, что «неправдой нельзя добиться правды», что «прямые пути лучше окольных»?

– А эта шляпа у вас дорогая? – спросил я.

Истина зачастую вредна людям. Так я должен был подумать. Но не подумал, потому что уже давно это знал. Давно заметил, что, когда я говорил правду, это приносило кому-нибудь (да хоть с меня начиная) неприятности, а вот в тот раз, когда я соврал, даже скорее смолчал, – я спас сразу двух человек: нашу химичку и ее любовника физрука. То есть я уже какое-то время понимал, что правда – это чаще плохо, чем хорошо, скорее зло, чем добро, но – странное дело – мне все больше и больше нравилось говорить правду, я уже почти нарочно искал ее.

– Нет, кожзам. Они в детском мире продаются. Понравилась?

– Да. Вам идет.

– Ёпт! – усмехнулся он, показав золотую коронку.

Я не думал, что пацаны меня не дождутся. Сначала не заметил никого возле перекрестка, где мы расстались. Потом увидел фигуры, которые двинулись ко мне из темноты сквера.

– Вам тут сувениры передали, – сказал я, вынимая из карманов эти резиновые браслетики, – на память. Разрешили приходить бесплатно. Вот что делает свет истины, – сказал я, глядя на Грека, потому что раньше это была его фишка – такие афоризмы.

– И что, не надо платить? – Жустик переживал больше всех. Видимо, это ему от разоренных «денежным квадратом» родителей передалось.

– Нет. Тебе не нужно.

– А остальным? – спросил Баллон.

– Тоже, – усмехнулся я.

Странно, но я почувствовал, что никто из них по-настоящему не обрадовался, что все так уладилось. Когда прощались, каждый протянул руку только Хану и никто – мне.

– Завтра, – сказал Хан, когда мы остались одни. В кармане у меня звякнул телефон, пришла эсэмэска. Я сунул руку, наткнулся на браслетики – никто не захотел их взять на память. СМС было от Лизы. «Не звони мне больше». Все сложилось против меня. «Отлично! – подумал я и потом еще раз: – Отлично!» Я раньше не знал, что в неприятностях столько адреналина. Не думая, тут же с наслаждением отправил ответ: «ок».

– Не забудь шокер. И еще фонарь, – сказал я Хану.

Дома я зажег свет и увидел, как непривычно пусто выглядит квартира вечером. Вспомнил, что так и не сварил суп, не купил пиццу. За весь день ничем не подкрепился, кроме бутерброда и потом гамбургера в KFC да стакана какой-то газированной зеленой бурды со льдом, которая называлась там «коктейль Спарки». Я вытащил из морозилки куриный окорочок, весь в инее, и сунул его в микроволновку. Смотрел, как он вращается там, освещенный на стеклянной тарелке. Раньше мне всегда было скучно ждать, глядя на зеленые цифры, отсчитывающие секунды в обратном порядке. А теперь, когда звякнул таймер, я даже вздрогнул, будто проснулся. Между волокнами белого мяса выступила кровь. Я снова нажал «пуск». Щелкнул чайник. Я сидел, макая в кружку пакетик «Гринфилда». Сахар кончился. Когда курица была готова, я посолил ее, полил из тощего, полувыжатого тюбика кетчупом и достал из холодильника банку пива «Миллер». Она стояла на полочке в дверце. Папа иногда пил пиво после работы. Не больше одной банки. Я дернул за кольцо, и пена обволокла верхний срез золотистой банки. Я поискал глазами стакан – ни одного чистого. Сделал глоток прямо из каплевидной прорези. Вкус был ничего, резкий, подходил к горячей курице. Баллон никогда не пьет такого пива. Он покупает самое дешевое, в двухлитровых бутылях. Не хотелось думать про своих друзей.

«А что я скажу, допустим?» – подумал я. И с этой фразой долго лежал уже в темноте, слыша шум проезжающих машин. «Что же он там стоит и ждет меня?» Я вспомнил Алмаса в тот день, когда он вез меня на своем красном джипе и курил сигариллу, вспомнил его узкие латиноамериканские усики. Потом вспомнил ту тень, что видел возле кинотеатра. «Нет, это был не он. Если бы это был он, он