Торжество маоизма. Мемуары хунвэйбина - Лян Сяошэн

Этого птенца мы схватили непосредственно в «логове тигра». Раньше она училась в средней школе «Хунгуан». Школа «Хунгуан» была необычной. В нее отбирали учащихся, окончивших 6 классов и не сдавших экзамены в следующую ступень средней школы. Потом из-за того, что дурная слава о ней распространилась далеко, она даже в школе «Хунгуан» заработала очень низкую репутацию, и ее исключили из школы. С тех пор она связалась с бездомными бродягами.

Когда мы ворвались в «логово», она и ее «тигр» в одних трусах как раз мирно спали на одной кровати. На ней не было даже лифчика. Мы набросили на нее мешок и выволокли наружу, подняли и забросили в кузов грузовика, а «тигра» тут же ничком положили на землю.

Когда ее под конвоем привезли в школу, одна девушка из числа хунвэйбинов, учившаяся с нею раньше в начальной школе, дала ей брюки, избавив мужчин от удовольствия лицезреть ее белые ноги, сводившие их с ума.

Когда ее первый раз допрашивали, она повела себя независимо, с полным безразличием к происходящему. Кокетливо и беззаботно скосила свои большие глаза на одного, небрежно бросила взгляд на другого. Пуговицы даже не застегнула, лишь прижала полу ногой, руки скрещены на груди.

– Есть закурить? – спросила небрежно.

Следователи усмотрели в ее поведении попытку обольщения бойцов-хунвэйбинов, сочли это унизительным, неподдельно разгневались, стеганули ремнем так, что она взвизгнула и навсегда выбросила из головы дурные мысли. Ее уволокли обратно в подвал, бросили на холодный, мокрый и грязный пол.

На втором допросе она была уже более покладистой. Развязность исчезла начисто. Ее внешний вид вызывал жалость, она стала слишком сговорчивой. Когда кто-то из тех, кто вел разбирательство, бросал на нее взгляд, она вздрагивала всем телом. О чем ее спрашивали, то и отвечала. Страх заставлял ее не задумываться о стыде.

– Со сколькими бродягами ты развратничала?

– С пятью-шестью.

– Точнее, с пятью или шестью?

– С пятью… нет, с шестью… дайте мне подумать… Еще один был, с семью…

– Мы всех их прибрали к рукам?

– Вы задержали троих…

– Тогда где же еще четверо?

– Я тоже не знаю…

– Неправда!

– Я…

Во время обоих допросов Ван Вэньци стоял в стороне и наблюдал. Под левым глазом у него был темно-фиолетовый синяк. Кто-то рассказывал, что он однажды возвратился домой, встал на колени перед кроватью больной матери и стал горько рыдать, но старший брат жестоко избил его и выбросил из дома. Поддавал до тех пор, пока он не оказался на улице.

Он по-прежнему вынужден был жить вместе со школьным сторожем. Старик начал было несколько сочувствовать ему, а сейчас из-за его странностей, из-за того, что не смог изменить его к лучшему, стал испытывать неприязнь к Ван Вэньци.

На тридцать юаней, которые я через людей передал ему, он накупил водки и мяса, неразумно растратив такую большую сумму денег. Он уже успел занять деньги у нескольких соучеников. Занял, но не отдал. Ненависть, неизвестно откуда взявшаяся и сидевшая в глубине его души, сначала касалась только меня, потом перешла на массы. Он ненавидел всех. Он без причины и повода ненавидел даже тех людей, с которыми не общался. Однажды из-за того, что сторож сказал какие-то слова, которые он не хотел слышать, он только за это готов был наброситься на него с кулаками. У учеников одного с ним класса, у боевых друзей-хунвэйбинов одной с ним группы – у всех постепенно появилась неприязнь к нему. Людей, избегавших его, становилось все больше и больше. Он, как казалось нам, совершенно не придавал этому никакого значения.

Лишь на одну вещь он обращал очень пристальное внимание – на любимую им повязку хунвэйбина. Он бесконечно стирал ее. Была чистая – все равно стирал. Однажды он вскрыл дверь управления и проник внутрь, но прямо на месте был задержан.

Его спросили, что он хотел украсть.

Он не ответил.

Его обыскали, нашли спрятанные под одеждой несколько новеньких повязок хунвэйбина.

– Зачем ты украл так много повязок?

– Носить на смену. Одну постираю, другую надену.

В его ответе был заложен определенный смысл, и он не чувствовал стыда.

Так ничего с ним и не сделали. Правда, для этого была еще и другая причина, не хотели выносить сор из избы, боялись, что если об этом станет известно «отряду бесстрашных борцов», то в подходящий момент они могут использовать это для нападок и злословия по отношению к нам; поэтому без шума его отпустили. Даже вернули найденные у него несколько повязок.

После этого случая он стал еще старательней и чище стирать повязки. Без повязки на рукаве он не оставался ни часа, ни минутки. Они всегда были как новенькие, нигде ни складочки, ни морщинки, чисто красное поле, желтые иероглифы, в сравнении с другими бросались в глаза и выглядели более дорогими.

Можно сказать, что в школе он ничего не делал. И если в чем-то принимал участие, то не потому, что жил в подвале, а потому, что его вызывали. Иногда он сам изнемогал от тоскливого безделья и, покидая школу, уходил на «индивидуальную деятельность». На рукаве непременно была повязка хунвэйбина, на лацкане выделялся значок Мао Цзэдуна. В тех местах, где вывешивали дацзыбао, там, где велись споры и дискуссии, он смотрел, слушал, прохаживался туда-сюда, то в одном месте, то в другом останавливался. В этом, собственно, и состояла его так называемая индивидуальная деятельность.

С тех пор, как в школе стали содержать задержанных хулиганов и бродяг, у него появилось конкретное занятие. Держа в руках ремень, он в одиночку врывался либо в мужской, либо в женский подвал и, не допрашивая, не задавая никаких вопросов, с мрачным выражением лица, не говоря ни слова, наскакивал на них, размахивая ремнем, не разбирая, кто перед ним находится, сразу же обрушивал на него удары. Настегавшись вдоволь, с ремнем в руке уходил с независимым видом. Причем занимался он этим делом в ночное время. Никто об этом не знал, кроме сторожа. Позже сторож не вынес крики и плач тех несчастных хулиганов и бродяг, и заявил главарям.

Главари сначала не придали этому значения – все равно ведь бил хулиганов, а не нормальных людей. В результате одна девушка из их числа не выдержала, пыталась покончить с собой, и только это привлекло внимание главарей. Тогда его «индивидуальную деятельность» расценили, как нарушение хунвэйбиновской дисциплины.

– Кто разрешал тебе в полночь в одиночку избивать их?

– Вам можно бить их, почему я не могу?

Кто уверен в своей правоте, у того и ответ найдется.

– Мы? Мы проводим