Как профукать праздник. Судьба из дежурной части - Екатерина Мордвинцева

— Нет, — он покачал головой. — Они бы не хотели.

Мы сидели молча, и я чувствовала, как его присутствие, его тепло, его любовь наполняют меня. Не заменяют то, что потеряно, но дают силы жить дальше.

— Алексей, — сказала я, когда тишина стала слишком долгой.

— Да?

— Я хочу переехать к тебе. Окончательно. Не как гостья, которая ждёт, пока закончится её вынужденное пребывание. А как… как человек, который выбрал это место. Который выбрал тебя.

Он замер. Я видела, как его глаза расширились, как он сжал мою руку.

— Ты уверена? — спросил он, и в его голосе было столько надежды, что у меня перехватило дыхание.

— Уверена, — ответила я. — Я думала об этом. Долго. Я не знаю, что будет. Я не знаю, смогу ли я быть той, кто тебе нужен. Но я хочу попробовать. По-настоящему. Не на время, не пока не найдётся что-то другое. А насовсем.

— Ты уже та, кто мне нужен, — он обнял меня, прижал к себе. — Ты — единственная, кто мне нужен. И я ждал этого. Ждал, когда ты будешь готова.

— Я готова, — прошептала я. — Я боюсь, но я готова.

Переезд занял несколько дней. Моих вещей было немного — чемодан, который так и не пригодился для поездки на море, несколько пакетов с вещами, которые я купила уже здесь, книги, которые Алексей приносил мне, чтобы я не скучала. Я разбирала свои вещи в комнате, которая стала моей за эти недели, и чувствовала, как что-то во мне меняется. Не отпускает — нет, боль осталась. Но я переставала быть гостьей. Я становилась частью этого дома. Частью его жизни.

Алексей помогал мне, хотя я видела, что ему хочется сделать всё самому. Он принёс коробки, организовал пространство, выделил мне полку в шкафу и ящик в комоде. Я смотрела, как он суетится, как раскладывает мои вещи, и улыбалась.

— Ты не обязан всё делать сам, — сказала я, когда он в сотый раз поправлял стопку моих книг на полке.

— Хочу, — ответил он, не оборачиваясь. — Хочу, чтобы тебе было уютно. Чтобы ты чувствовала, что это твой дом. Наш дом.

Я подошла к нему, обняла со спины. Он замер, потом накрыл мои руки своими.

— Спасибо, — сказала я. — За всё.

— Не за что, — ответил он. — Я делаю это для нас.

Первые дни в новой жизни были странными. Я просыпалась в его постели, чувствуя тепло его тела рядом, и несколько секунд не понимала, где нахожусь. Потом память возвращалась, и я улыбалась. Это был мой дом. Наш дом.

Мы завтракали вместе — он готовил кофе, я жарила яйца или делала бутерброды. Мы обсуждали планы на день, спорили о том, какую музыку включить, смеялись над его неудачными попытками приготовить омлет. Это было так обыденно, так нормально, что иногда мне казалось, что я живу чужую жизнь. Жизнь, в которой нет места трагедии, в которой можно просто радоваться утру, просто пить кофе, просто быть счастливой.

Но боль возвращалась. Она приходила в самые неожиданные моменты — когда я видела в магазине платье, которое понравилось бы Маше, когда слышала песню, которую любила Женя, когда кто-то смеялся, как Лера. Она накрывала меня с головой, и я задыхалась в ней, как в тот первый день. Но теперь я знала, что это пройдёт. Что это — часть меня. Что я могу жить с этим.

Алексей чувствовал эти моменты. Он не задавал вопросов, не пытался утешить дежурными фразами. Он просто был рядом. Обнимал, держал за руку, молчал. И этого было достаточно.

— Ты не боишься? — спросила я однажды вечером, когда мы сидели на диване, и я чувствовала, как боль сжимает сердце.

— Чего? — он посмотрел на меня.

— Этого. Моей боли. Того, что она никогда не пройдёт. Того, что я буду плакать по ночам, даже через год, даже через десять лет.

— Не боюсь, — ответил он, и в его голосе не было сомнения. — Я боюсь только одного — что ты решишь, что не имеешь права на счастье. Что ты выберешь боль вместо жизни.

— А если я не смогу выбирать? Если боль сама выбирает меня?

— Тогда я буду рядом, — он взял мою руку. — Я буду держать тебя, пока ты плачешь. Я буду слушать, когда ты говоришь. Я буду молчать, когда ты не можешь говорить. Я буду тем, кто нужен тебе. Всегда.

Я смотрела на него, и в его глазах я видела любовь. Такую сильную, такую настоящую, что она перекрывала боль. Не заставляла забыть, но давала силы жить дальше.

Я продолжала вести группу поддержки. Теперь, когда поиски официально прекратились, нам приходилось работать больше. Люди теряли надежду, и наша задача была — дать им новую. Не ту, которая обещает чудо, а ту, которая помогает жить. Ту, которая говорит: «Ты не один. Твоя боль имеет значение. Твоя любовь остаётся с тобой».

Мы организовали встречи, где люди могли говорить о своих потерях. Мы приглашали психологов, которые помогали справляться с горем. Мы собирали средства для семей, которые оказались в тяжёлой ситуации. Мы делали то, что могли. И это помогало. Не только им — мне.

— Ты стала другой, — сказала Инга, когда мы встретились в центре.

— В каком смысле? — спросила я.

— Ты перестала бояться. Раньше в тебе было столько страха, что он чувствовался за версту. А теперь… теперь ты спокойная. Не сломленная — спокойная.

— Я приняла, — ответила я. — Не смирилась — приняла. Я поняла, что они всегда будут со мной. Что моя боль — это часть меня. Что я могу жить с этим.

— И ты живёшь, — она улыбнулась. — По-настоящему. Я вижу.

— Да, — я посмотрела на дверь, где в этот момент появился Алексей — он заехал за мной после дежурства. — Я живу.

Инга проследила за моим взглядом и усмехнулась.

— Он хороший, — сказала она. — Держись за него.

— Держусь, — ответила я.

Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Мы с Алексеем привыкали друг к другу, учились жить вместе, уступать, договариваться. Это было не всегда легко — у каждого были свои привычки, свои ритмы, свои представления о том, как должно быть. Но мы учились. И это было важно.

— Ты знаешь, я никогда не жил с девушкой, — признался он однажды вечером, когда мы мыли посуду после ужина.

— Серьёзно? — я удивилась.

— Серьёзно. Всегда казалось, что это слишком сложно. Что я не готов. Что у меня не