Женщины эпохи французской революции (С иллюстрациями) - Галина Иосифовна Серебрякова

По ту сторону баррикад, в числе отъявленных врагов французской революции находился влиятельный мракобес Эдмунд Берке{3}, особенно ненавидимый Пейном человек. Ирландский простолюдин-самоучка, стыдившийся своего незнатного происхождения, Берке на протяжении всей жизни выслуживался перед знатью.

Облагодетельствованный, подкупленный Людовиком, к которому ездил с поручением от английского двора, Берке после революции упорно направлял вместе с Питтом общественное мнение английской буржуазии и готовил удар в тыл молодой революции. Он с помощью банкиров Сити переправлял через пролив оружие монархистам Вандеи, подстрекал католических священников, помогал французским дворянам-эмигрантам, клеветал в английской прессе на великую революцию.

В одной из своих статей Эдмунд Берке призывал молодёжь к «священной войне» за Марию-Антуанетту. «Мог ли я думать, — писал он между прочим, — что доживу до несчастья, постигшего бедную королеву в стране галантных мужчин, людей чести и служения даме.

Увы, эпоха галантности проходит во Франции. Софисты, экономисты, калькуляторы пришли ей на смену, угрожая погубить славу Европы навсегда…»

Не только Томас Пейн, но и Мэри Вулстонкрафт, два друга французской революции, прочитав гнусный памфлет реакционера Берке, тотчас же схватились за перо.

«Бес собственности всегда бывал наготове, чтобы нарушить священные права человека, — пишет Мэри. — Изо всех ваших убедительных доводов и остроумных примеров ваше презрение к бедноте выступает отчётливо и возбуждает моё негодование. Права человека, если вам угодно, милостивый государь, иметь краткое определение этого оспариваемого права, — суть такая мера свободы, гражданской и религиозной, какая совместима со свободой других лиц, с которыми этот человек связан общественным договором.

Я вижу, что для того, чтобы тронуть ваше сердце, горе должно быть одето в шутовской наряд; вы бережете свои слёзы для театральных декламаций и для несчастий королев, но горе бесчисленных трудящихся матерей, насильственно лишённых их кормильцев, но голодный крик беспомощных детей — «низкие несчастья», неспособные вызвать в вас сострадание».

Полемика с Берке мгновенно сделала мисс Вулстонкрафт знаменитостью среди англичан, сочувствовавших революции французов. Впервые в своей литературной работе Мэри сумела найти нужные слова, подчинив их своим мыслям.

Вслед за «Ответом Берке» естественным было появление «Обоснования прав женщин». Эта мужественная книга, написанная несколько напыщенным слогом, была немедленно переведена на три основных европейских языка и стала евангелием феминизма. В ней Мэри Вулстонкрафт выступает смелым изобличителем Руссо, объявившего, что «женщина должна преклониться перед мужем, подобно плющу, обвивающему ствол дерева».

Вспоминая своего никчёмного отца, пьяницу Блууда, тупицу Бишопа и посредственного Скейса, Мэри восклицает:

«Увы, мужья нередко только переросшие, испорченные, к тому же незрячие дети. И слепым дозволено вести слепых. Не надо свалиться с неба, чтобы понять, какие бедствия это предвещает».

Говоря о женщинах, мисс Вулстонкрафт объявляет их невежественными, праздными, перенимающими вред цивилизации без её пользы. Мать, сёстры, миссис Даусон из Басса и светские дамы в имении Кингсборо проходят опять перед судом Мэри, и она выносит им беспощадный приговор. Они достойны своей жалкой участи. Чтобы претендовать на права и равенство, надо хотя бы осознать значение этих слов. Каких мужчин могут воспитать подобные матери? — Достойных их, отвечающих им заслуженным презрением, «Разнообразны пути, по которым вольно или невольно мужчины следуют к власти и славе, и, хотя они и сталкиваются друг с другом, ибо люди одной и той же профессии редко бывают друзьями, всё же остаётся ещё гораздо большее число людей, с которыми они никогда не приходят в столкновение. Но женщины поставлены в совершенно другое положение в отношении друг к другу: они все — соперницы.

До замужества их задача — понравиться мужчине; после замужества, за редкими исключениями, они идут по той же дорожке со всей упорной настойчивостью инстинкта. В обществе даже добродетельные женщины никогда не забывают, какого они пола, поскольку они всё время стараются быть приятными. Красивая женщина и умный мужчина одинаково заняты тем, чтобы сосредоточить на себе внимание всех присутствующих; а взаимная вражда умных вошла в поговорку.

Удивительно ли, после всего сказанного, что раз все честолюбие женщины вращается около её красоты и выгода ещё усиливает действие тщеславия, удивительно ли, что отсюда возникают постоянные соперничества. Они все участвуют в одних гонках, и добродетель их была бы сверхчеловечной, если бы они не смотрели друг на друга с подозрением и с завистью.

Непомерная любовь к нарядам, к удовольствиям и к господству — страсти, свойственные дикарям; страсти, владеющие непросвещёнными существами, не успевшими расширить пределы своего понимания, не научившимися ещё мыслить с силой, необходимой для того, чтобы достигнуть той отвлеченной последовательности мысли, которая порождает принципы. А что женщины, вследствие их воспитания и вследствие настоящего состояния цивилизованного общества, находятся именно в таком положении, не может, мне кажется, быть оспариваемо», — пишет Мэри.

Она обращается в своей книге к подрастающим поколениям, требуя от женщин должных знаний, умения трудиться, без которых они бессильны преодолеть установленный порядок, превращающий их в игрушку мужнины.

Первое увлечение настигло Мэри в тридцатилетнем возрасте. Швейцарец Фузели, работавший, как и мисс Вулстонкрафт, в философском журнале Джонсона, с первой встречи привлек её внимание. Она бывала во всех салонах, где Фузели выступал с политическими проповедями. Соотечественник Руссо и Марата исповедовал учение обоих. Его цветистая пропаганда их идей нравилась одинаково воинствующей богеме, стремящейся в Париж, и сытым либеральствующим буржуа, уверенным, что революционное безумие не может переброситься с континента на дремлющий остров. Мэри заслушивалась искрящейся, но поверхностной болтовней салонного революционера. Её замечательные, хоть и не вполне отвечающие узким требованиям классической красоты, умные, отвечающие на каждую мелькнувшую мысль, обведенные каштановыми ресницами глаза, с неровными упрямыми дугами бровей, не отрывались от Фузели, когда он самодовольным ярким павлином прохаживался по гостиным. Пламя свечей и каминов не раз освещало седовласого красавца, склонившегося над неспокойной Мэри, когда она задерживала его вопросом. Бархатный кафтан Фузели был обычно того же цвета обожжённой бронзы, что и волосы молодой феминистки, выбивающиеся из-под тёмного муслинового чепца.

 — Я всегда вылавливаю что-нибудь драгоценное, навсегда памятное в потоке его речей, — говорила мисс Вулстонкрафт, считавшая Фузели гениальным.

Она писала ему письма, в которых среди показных философских и политических высказываний пробивались робкие, неумелые признания в любви, не встретившие, однако, ответа у избалованного краснобая, принимавшего как должное преклонение и привязанность.

В самом конце 1792 года Мэри Вулстонкрафт прибыла во Францию и нашла в Париже Томаса Пейна в маленьком деревянном флигеле в переулке подле улицы Ришелье. Вместе с ним она бывает в Конвенте и в