Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

в семилетнем возрасте и что «ни одно животное, доверенное ей, не было растерзано хищными зверями» (nec quicquam a fera exstitit devoratum)[952]. Те же слухи повторялись чуть позже в «Дневнике» Парижского горожанина[953]. Профессиональный характер занятий Жанны утверждался и в записи городского картулярия Альби, составленной в мае 1429 г., и в «Хронике францисканцев», и в Ditié de Jeanne d’Arc Кристины Пизанской, и в письме Псевдо-Барбаро[954]. Что же касается обвинительного процесса 1431 г., то судьи не усомнились в подобной интерпретации прошлого обвиняемой даже после того, как сама она заявила им, что ее основным занятием в родном доме было ткачество[955].

Данное противоречие, однако, стало совершенно очевидным в ходе процесса по реабилитации Жанны д’Арк. Повседневным заботам девушки в Домреми в списке предварительных вопросов была посвящена отдельная статья, при ответе на которую половина свидетелей (17 человек из 34), опрошенных в Лотарингии, сообщили следствию о ее выдающихся способностях в прядении и ткачестве. Особенно ценными оказывались в данном случае рассказы Манжетты, супруги Жана Жойара, являвшейся в юности близкой подругой Жанны, и Катрин Ле Ройе, принимавшей ее в Вокулёре в собственном доме: с этими женщинами она особенно часто «пряла по вечерам»[956]. О пастушестве как об одной из обязанностей французской героини в родной деревне на процессе по реабилитации сообщили всего два свидетеля из Лотарингии – Колен, сын Колена, живший в Вокулёре, и Анри Арнолен, священник из Гондрекур-ле-Шато[957].

Таким образом, именно на процессе по реабилитации, как полагал В. И. Райцес, образ Жанны-пастушки был впервые подвергнут сомнению. Об этом свидетельствовали, в частности, показания Рауля де Гокура, одного из самых влиятельных людей в окружении Карла VII: «Он был в Шиноне, когда туда явилась Дева, и видел, как она предстала перед королем с великим смирением и простотой, подобно бедной пастушке» (sicut una paupercula bergereta)[958]. И все же зафиксированный здесь переход к символическому прочтению данного образа произошел раньше – у итальянского гуманиста Козимо Раймонди из Кремоны, письмо которого было написано, вероятно, в конце 1429 г. или в самом начале 1430 г. и адресовалось советнику миланского герцога Филиппо Мария Висконти, Джованни Корвини д’Ареццо[959].

В самом начале своего послания Раймонди, как в свое время и Панкрацио Джустиниани, чье сообщение вполне могло послужить для итальянского гуманиста источником вдохновения[960], выражал сомнение в том, что Господь избрал для спасения «столь славной и огромной страны, как Галлия» (provinciam Galliam tam illustrem atque amplissimam) обычную деревенскую девушку, всю свою жизнь проводившую «со скотом и домашними животными» (cum peccoribus atque armentis vitam semper degerit) и происходившую «от родителей не просто низкого звания, но от пастухов» (parentibus pastoralibus progenita sit)[961]. У подобной особы, по мнению автора, повторявшего здесь слова прочих скептиков, не имелось «ни благоразумия, ни серьезности, ни опыта, ни какой бы то ни было власти для восстановления такого королевства»[962]. И все же итальянский гуманист, призвав на помощь Священное Писание, переходил далее к обоснованию столь странного на первый взгляд выбора Господа.

«Насколько необычно избрание пастушки для возведения кого-либо на царство? Гораздо более необычно, когда такой юный пастух сам становится королем. Но мы читаем и об этом», – писал он, прямо проводя параллель между Жанной и царем Давидом[963]. Впрочем, не только это укрепляло Раймонди в мысли, что миссия по спасению родной страны вполне могла быть возложена на «пастушку». «Как будто такого никогда не случалось, чтобы Бог или ангелы сближались с пастухами», – заявлял он[964], приводя в подтверждение истории Иакова, Моисея и вифлеемских пастухов. Именно они были всегда особенно «милы и любезны» небесным силам, являясь «безупречными людьми», ведущими «святой и невинный образ жизни»[965].

Только пастухам, с точки зрения Раймонди, были неведомы ненависть и зависть, только они всегда оставались довольны своей честной и простой жизнью, только они отличались терпением, трудолюбием, благочестием и отсутствием всякого тщеславия[966]. «Вот почему пастух Давид был избран царем, и даже сам Христос пожелал не только родиться в пастушьем жилище (in praesepio quoque pastorio nasceretur), но и вести свой род от первых пастырей (primi pastores haberent cognitum)»[967]. По той же причине итальянский гуманист не видел ничего удивительного в том, что «женщина, вышедшая из столь славной среды, сблизилась с Богом»[968].

Именно простой образ жизни библейских пастухов, их чистота и полная открытость для общения со Всевышним, по мнению Раймонди, делали возможным их прямой и постоянный контакт с Господом. Те же самые качества, с его точки зрения, следовало в первую очередь учитывать и при оценке феномена Жанны д’Арк: ее простота превращала ее в пастушку, делала из нее «простеца», «стерильно блаженного», человека, «выпадающего из матрицы официальной, утонченной, ортодоксальной культуры Средневековья»[969], но тем самым оказывающегося ближе к Богу. Ту же идею, на мой взгляд, развивал позднее и Мартен Ле Франк, писавший, что Жанна, «как простая пастушка (comme simplette bergiere), / Спрашивала, и отвечала, / И давала наставления / Королю и его парламенту, / Из чего они заключили, / что она явилась Свыше (qu’elle venist divinement)»[970].

Тот же образ пастушки-«простеца» оказался представлен и на процессе по реабилитации французской героини, и прежде всего – в созданных для него трактатах теологов и юристов. Тома Базен объяснял простоту Девы ее деревенским происхождением и бедностью ее родителей, которые знали лишь занятия земледелием и уход за скотом[971]. Жизнь среди крестьян-«простецов» (simplices), как полагал Эли де Бурдей, способствовала тому, что никаких особых знаний его героиня не получила, ее сознание и ум оставались девственно чистыми, свободными от любого нежелательного влияния, открытыми «милости Божьей»[972]. Мартин Берруйе обращал особое внимание на молодость Жанны, поскольку «юные девушки обычно бывают простыми, боязливыми и скромными, особенно когда происходят из бедняков и из крестьян»[973]. Схожую мысль развивал и Жан де Монтиньи, ссылаясь на Евангелие от Матфея: «Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам»[974].

Тот же автор подводил своеобразный итог размышлениям теологов и юристов, призванных на процесс по реабилитации, о природе «простоты» и отличительных качествах «простецов», которых видел людьми незнатного происхождения, бедными, неграмотными и смиренно переносящими тяготы жизни – точно такими же, как те, кто оказался избран Иисусом Христом на роль его апостолов[975]. Но и сам Бог Отец, полагал Эли де Бурдей, давал откровения лишь избранным и святым людям, особо выделяя среди них не столько «великих», сколько «простых». Такими были служанка