Нахимовец - Сергей Шиленко

— Не только в этом дело! — Марат докурил сигарету, выкинул потушенный «бычок» и повернулся ко мне. — Я ж ребят почти профукал, понимаешь, «Молот»? Ну какой я после этого старшина? Вот пойду завтра к офицеру-воспитателю и попрошу, чтоб нафиг обратно разжаловали…

— К-каких ребят? — снова не понял я. — Куда это ты намылился?

— Каких-каких? Ахутина с Борисовым! — громко воскликнул Ахметов. — Я же…

— Тс-с! — оборвал его я. — Тихо! Всех перебудишь.

Я подошел к двери и приложил ухо, прислушиваясь.

Вроде никого.

— А теперь давай по порядку! — велел я, возвращаясь к посиделкам на подоконнике. — Коротко и ясно! Почему ты решил, что профукал? Вроде никто никого пока еще не выгнал.

— Я должен был заметить! — упрямо твердил Марат, — что они на волоске висят. А я…

— Ая — это абонентский ящик, — перебил я его. — Э, ты чего, старшина? Вот чудак-человек!

Вот теперь мне все стало ясно. Ахметов-то наш, оказывается, недалеко от Соколова ушел. Тоже страдает синдромом отличника. Только если москвич Влад все время думал, как бы «четверкой» себе жизнь не испортить, то Марат вбил в себе в голову, что в свои шестнадцать лет несет полную ответственность за несколько десятков сорви-голов.

Будь и мне реально шестнадцать, и будь я старшиной — наверное, поступил бы так же. Но годы жизни и многолетняя служба в органах сделали свое дело. Я уже хорошо понимал, где стоит переживать, а где проще плюнуть и растереть.

— Выдохни! — тихо и просто посоветовал я Ахметову. — Оно того не стоит.

— Чего? — опешил татарин.

— Выдохни, говорю! — хлопнул я приятеля по плечу. — Не твоя это забота. Пусть пацаны сами головы ломают, как «бананы» исправить и в училище остаться. Они вон храпят сейчас один громче другого, а ты думы думаешь. А вот если сами к нам за помощью придут — так и быть, не бросим в беде!

Направился к выходу и, обернувшись, позвал старшину за собой:

— Пойдем, Ахметов! И брось по ерунде загоняться. А то, чего доброго, завтра на зарядке дождик пойдет, а ты решишь, что это из-за тебя пацаны намокли!

Марат кинул на меня хмурый взгляд исподлобья. А потом неуверенно улыбнулся.

— Слыхали новость, мужики? — раздался вдруг на переменке перед уроком военно-морской подготовки вальяжный, барский голос.

Это нахимовец Клячкин решил вдруг напомнить о себе.

Бойкот, который мы еще в начале года объявили Женьке, как-то сам собой сошел на нет. История с конфетами потихоньку позабылась. А про кнопки на стуле учительницы в кабинете литературы, кроме меня и вице-старшины Ахметова, так кажись, никто ничего и не понял. К тому же оценку по лит-ре пацан со скрипом, но исправил.

Потихоньку, помаленьку, со скрипом, но Клячкин таки начал осваиваться в классе. Я его по-прежнему на дух не переносил. Впрочем, как и он меня. И Колян Трофимов, само собой, упорно игнорировал Женьку. Омич все еще помнил, как тот подставил его перед классом. Сашка Зяблик тоже его сторонился.

А остальные нахимовцы воспринимали мажора как данность двадцать третьего класса — ну есть и есть, не более того. Дружить с Клячкиным, само собой, никто не хотел. Но и бить не били. Так, иногда из вежливости трепались с ним о том о сем. Наряды, чипок, преподы, анекдоты, байки — обычные нахимовские темы.

— Чего тебе? — равнодушно повернулся к нему Ленька Шаров.

— Да Угольского со второго курса его девчонка кинула! — сияя, точно медный таз, и выпятив впалую грудь, заявил Клячкин. — Я вчера на КПП дежурил. Видел, как она Темку при всех нафиг послала, развернулась и ушла.

— Угольского, Тему? Это светленькая такая? — присвистнул Мишка Черепанов. — На Мальвину похожа? Ничего себе…

— Ага! — гадливо улыбаясь, подтвердил Клячкин. Она самая. — Вика ее зовут, кажется. Хорошенькая такая девочка, фигуристая.

Я ничуть не удивился его реакции. С Женьки станется порадоваться чужой беде. Он, уже будучи полковником, и над моим разводом не упустил возможности поржать в последний день моей службы.

Новость, которую принес гонец — не то чтобы из ряда вон выходящая. Такое иногда случалось. Особенно, когда парень уезжал на учебу в другой город, а дама сердца оставалась дома. Сначала были вялотекущие переписки-перезвоны, а потом все само собой затихало. Будто и не было ничего.

Романы ленинградских нахимовцев тоже иногда терпели крах. Оно и понятно: не каждая девчонка согласится таскаться на пятиминутные свидания на КПП и покорно ждать редких увольнений в город. Ведь училище — это почти армия. А из армии солдата далеко не каждая девчонка дожидается.

Стало быть, и «Мальвина» решила больше не дожидаться, пока нахимовца Угольского отпустят в увал.

— Тебе-то что за радость? — хмуро подал голос Матвей Борисов. Он, притулившись к стене, задумчиво листал то один, то другой учебник. Словно пытался понять, по какому предмету у него накопилось за месяц больше всего двоек-троек.

— Как что за радость? — не понял Женька. — Я вот думаю: подкатить или нет? Девчонка-то симпатичная.

Однако остальные не разделили его приподнятого настроения.

— Слышь, ты, «Казанова»! — все так же мрачно спросил Матвей, не отрываясь от учебников. — Ты вообще любил когда-нибудь?

— В смысле? — глупо вылупился Клячкин.

— В смысле чувство есть такое… — с непривычной для него серьезностью пояснил нахимовец Борисов. — Любовь называется. А хотя откуда тебе знать…

Я с интересом посмотрел на Матвея. Надо же, никогда бы не подумал, что он умеет такие речи задвигать! А с виду — балбес балбесом.

С лица Клячкина сползла противная ухмылка.

— Слышь, Борисов! — дернув подбородком, указал он на стопку учебников, лежащую на подоконнике. — Ты че, второй Осинской заделался? Чешешь мне тут про всякие идеалы. Иди двойки исправляй. А то не сегодня-завтра вылетишь, как…

Но закончить свою фразу Женька не успел.

— Бах!

Нахимовец Борисов, подойдя, смачно врезал ему по морде. А потом, не обращая никакого внимания на взвизгнувшего и держащегося за лицо Клячкина, преспокойно начал собирать учебники с подоконника в сумку.

— Фьють! — присвистнул Мишка Черепанов. — Ни фига себе! Это че сейчас было?

— Воспитательные меры! — подал вдруг голос не кто иной, как «Мачта».

Вице-старшина, подойдя к Клячкину, встряхнул его за плечи.

— Морду покажи! Покажи, говорю!

Женька поднял голову.

— Ничего страшного, — без всякого сочувствия, с металлом в голосе сказал Ахметов, глядя на его разбитую губу. — Вытрись. А то форму заляпаешь.

Странно… Даже Борисову нотацию читать не стал про то, что «драться не хорошо». Осмотрел физиономию Клячкина и равнодушно бросил:

— До выпуска заживет. А еще еще раз что-либо подобное вякнешь — до него не доживешь.

Остальные пацаны, судя по всему,