Я вернулся за тобой - Полина Довлатова

Вдох. Выдох. Как он учил.

Захожу.

Жар обнимает сразу — плотный, душистый, берёзовый. На камнях шипит вода, под потолком плавает пар, и в этом паре, на нижней ступеньке, сидит Илья — с полотенцем на бёдрах, расслабленный, огромный, с каплями на плечах.

— Садись, — хлопает рядом с собой. — Не бойся, градус для тебя убавил. Нежная ты у меня.

У меня.

Он роняет эти слова походя, между делом, как роняет всё важное — будто случайно. А у меня они падают внутрь и разгораются там, как угли.

Я сажусь рядом. Дерево горячее, гладкое. Пар пахнет вениками и смолой, и через минуту тело начинает плавиться — мышцы, кости, мысли, всё становится мягким и тягучим.

— Спину давай, — Романов берёт мочалку, ковш, плещет тёплой водой. — Повернись.

И начинает меня мыть.

Господи.

Никто и никогда не мыл мне спину. Вообще никто и никогда не делал со мной ничего подобного — медленного, обстоятельного, бытового и интимного одновременно. Его ладонь с мочалкой идёт по моим лопаткам — неторопливо, с нажимом, кругами, — и я закрываю глаза, потому что смотреть на мир с такими ощущениями невозможно, мир мешает.

— Худая, — ворчит он себе под нос, проходясь по моим рёбрам. — Кормишь тебя, кормишь...

— Не в коня корм, — бормочу я. — Ты сам говорил.

— Говорил, — соглашается. Ладонь спускается ниже, к пояснице, и там замедляется. — Не ёрзай.

— Я не ёрзаю.

— Ёрзаешь.

Я ёрзаю. Потому что от каждого движения его руки по позвоночнику стекает горячая волна и собирается внизу живота, и полотенце на мне вдруг начинает казаться лишним, тяжёлым, глупым — и одновременно единственной защитой, за которую я цепляюсь.

Вода льётся по спине, смывая пену. Потом — его ладонь. Уже без мочалки. Просто ладонь — широкая, шершавая, знакомая до последней мозоли — проходит от моей шеи вниз, вдоль позвоночника, медленно, как будто он не моет меня, а читает. И на пояснице останавливается.

— Всё, — говорит хрипло. — Чистая.

Я поворачиваюсь.

И вот тут со мной происходит что-то, чего я сама от себя не ожидала.

Он сидит напротив — распаренный, влажный, с каплями, которые скатываются по его груди вниз, по рельефу мышц, к кромке полотенца. Точно так же, как в то первое утро, когда он вышел из душа, а я, дура, считавшая его братом, стирала эти капли ладонью и не понимала, что со мной творится. Не понимала, почему от прикосновения к его коже у меня внутри становится горячо. Не понимала, чего хочу.

Тогда я не понимала.

Теперь понимаю.

И я протягиваю руку — сама, первая, впервые в жизни первая — и кладу ладонь ему на грудь. Туда, где сердце.

Оно грохает под моими пальцами. Тяжело, сильно, быстро — совсем не в такт его спокойному лицу.

— Алёна, — говорит он. Низко. Предупреждающе.

— Что?

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Нет, — честно отвечаю я. И веду ладонь ниже. По груди, по жёстким волоскам, по рёбрам, по животу, который каменеет под моими пальцами. — Но я две недели хотела это сделать. С того утра. Когда ты вышел из душа, а я думала... думала, что нельзя. А теперь я думаю, что можно. Можно же?

Он смотрит на меня. Зрачки у него расползаются, съедая серо-голубое, и дышит он уже не ровно — совсем не ровно.

— Аленёнок, — говорит он сквозь зубы, и голос у него — как гравий. — Ты сейчас играешь с очень плохим зверем.

— Я знаю, — шепчу. — Ты волк. Ты сам говорил.

Моя ладонь лежит на его животе, у самой кромки полотенца, и я чувствую, как он весь — весь, целиком, каждой мышцей — держится. Как на тренировке, когда он показывал захват вполсилы, а я чувствовала, что за этой полусилой — цунами.

— А ты — оленёнок, — говорит он. — Который сам пришёл к волку в пасть. Последний раз спрашиваю, Алёна. Ты понимаешь?

Понимаю. Всё понимаю. Понимаю, что обратной дороги не будет. Что после сегодняшней ночи я уже никогда не буду прежней Алёной Одинцовой, которая всё сама, которая никому, которая «доверять можно только себе».

— Да, — говорю я. И, собрав всю смелость, которая у меня есть и которой у меня нет: — Я хочу, чтобы это был ты. Только ты. Понимаешь?

Секунду он не двигается.

А потом зверь срывается с цепи.

Он сгребает меня — одним движением, легко, как всегда, — и я оказываюсь у него на коленях, и его рот обрушивается на мой. Это не те поцелуи, что были раньше. Те были — сдержанные, дозированные, из-под контроля. Этот — голодный. Глубокий, жадный, отчаянный, он целует меня так, будто две недели умирал от жажды, а я — вода. Его ладонь на моём затылке, пальцы в мокрых волосах, вторая рука сжимает моё бедро, и я плавлюсь, растекаюсь, вжимаюсь в него вся — кожа к коже, жар к жару, и пар вокруг, и его стон мне в губы — низкий, утробный, от которого у меня всё внутри обрывается...

— Стоп, — он отрывается. Дышит, как после спарринга. Лоб — в мой лоб. — Не здесь.

— П-почему?..

— Потому что первый раз у тебя будет не на банной лавке, — рычит он. — Хоть на это моих мозгов ещё хватает. В дом. Быстро. Пока хватает.

Как мы дошли до дома — я не помню.

Помню обрывками: прохладный вечерний воздух на распаренной коже, его рука на моей талии, мокрые полотенца, крыльцо, лестница, которая скрипела под его шагами и молчала под моими, потому что половину лестницы я проехала у него на руках.

Спальня. Наша — я уже давно про себя называю её нашей. Он ногой закрывает дверь, ставит меня на пол возле кровати и включает ночник.

— Свет... — начинаю я.

— Останется, — обрубает он. — Я хочу тебя видеть. Всю. Это не обсуждается.

И смотрит.

Полотенце с меня сползло ещё где-то на лестнице, и я стою перед ним — вся, целиком, в жёлтом свете ночника, распаренная, розовая, с бешеным пульсом и серебряной цепочкой на шее. И не прикрываюсь. Руки дёргаются — по привычке, по тринадцатилетней привычке прятаться, — но я держу их вдоль тела. Сама. Потому что «от меня