Еловые лапы - Иван Сергеевич Шмелев

Все слезы маменька выплакала, все ходила к Батюшке Серафиму на могилку, от их села верстов сорок. И Батюшка Серафим воздвиг его. С той поры всякий год хаживали они на могилку, правили панихидку, – «порадовать-поклониться цветочками, с его полянки в бору», а в зимнюю пору еловые лапы в бору ломали и сосновые сучочки с шишечками, на могилку клали – порадовать. А как «просветились мощи», годов тридцать тому, беспременно два раза на году навещивали. И маменька померла, и жена-покойница померла, и сынка в большую войну убили, и внуки попримерли, «от бедовой жизни», никого у него теперь… а то все ходили, «по завету, для памяти». А как Батюшку Серафима «взяли от нас.» – стал дознавать, куда увезли его. Верные люди и указали, только молчать велели. Вот и пошел Батюшку искать. И теперь хорошие люди есть, «законные»: и ночевать пускали, и покормят от скудости, и копеечки подавали – и от них чтобы поклониться Батюшке Серафиму, свечечку, родимому, поставить. А то и всплакивали. – «Скажу им святое слово – «плачущи утешутся.» – ан и станет им весело». Задачливо было всю дорогу. Паренек однораз нагнал, с оружией, который высокой при начальстве, – «что за человек?.. куда-а?..» – строго так было окрикнул… а ничего, нестрашный: – «чать тебе, дед, годов сто будет?..» На ахтынабиль к себе сесть велел. – «помчало, снегу не видать!..» Сто не сто, а за восьмой десяток много перешло.

Помнилось еще барышне, как другое начальство бумажку ему сунуло, «орленую»: «везде тебя, дед, с колокольным звоном будут встречать с моей бумагой!» – «Да я ее, малость отойдя, в снег сунул, от греха… ну-ка она неправая?..»

Барышня сама довела старика до той двери… – и спохватилась, что отпустила его с мешком: «в голову как-то не пришло!» После было ей строгое внушение, но без особых последствий.

Когда старик вернулся оттуда, она сказала ему присесть и подала воды в кружке, но он пить не стал, сказал: «не, там снежку пожую». Она предложила ему кусочек сахару, «для силы», но он отвел ее руку с сахаром: «не, милая… меня и покормят, и чайком напоят… хорошие люди есть». Ей стало грустно: не принял от нее водицы даже.

Из расспросов у старика и по рассказам музейским (это «явление» произвело сильное впечатление даже и на «ответственных» при том отделе), узналось, что произошло там.

Дававшая объяснения посетителям, «ответственная», – «была, прямо, поражена» появлением старика с мешком. Старик нимало не смущался, объяснений не слушал, а первым делом спросил-перебил: «где положили Батюшку Серафима Преподобного… от нас взяли из Сарова?..» Она показала на витрину. Он поглядел на «ответственную» «недоверчиво», и перебил настойчиво, строго даже: «а не обманываешь?.. самый тут Батюшка Серафим и покоится?!..» Она сказала «этому темному»: «ясно – тут! вон, за стеклом, и косточки…»

Из слухов, ходивших среди музейских, узналась «вся история».

«Ответственная» сначала «немножко растерялась, но взяла себя в руки», велела старику отдать ей мешок: «с вещами у нас нельзя!.. как тебя пропустили?!» Старик отмахнулся головой и сказал «упрямо»: «не, не дам я тебе мешка!.. это Батюшке Серафиму, память». Она оставила: «что требовать с такого!..»

Подойдя к указанной витрине, где были «останки из Сарова», старик трижды перекрестился и положил три земных поклона. «Ответственная» хорошо не помнила, смотрел ли старик за стекло. – «кажется, поглядел». Но заметила, что в его бороде блестели слезы… Говорили, что, по ее словам, – «досадно ей как-то стало… жалкий, темный народ!»

Положив поклоны, старик снял со спины мешок и стал развязывать. Она сейчас же ему сказала, возвысив голос: «что?! что ты?! нельзя у нас!..» – не зная, что вынет он из мешка, но чувствуя «что-то недопустимое». Старик отмахнулся, хрипнул что то такое, вроде. – «ну, тя!..» – схватил мешок за углы и вытряхнул под витрину, на пол… – «елки… и какие то шишки!..» Она крикнула на него – «нельзя!.. тут у нас не базар!..» Старик – словно и не слыхал: ткнулся головой в елки, «потрясся там»… и, стоя на коленях, – «стал тянуть, жалобно-плаксиво»… – передавали музейские шепотком: «…роди-мый ты на-ш. Ба-а-тюшка Серафи-им… пришел к тебе. Ваню-шка-а… по-мню… го-лу-бчик ты на-аш… Ба-атюшка Серафи-им. Угодник Бо-о-жий!..»

«Ответственная» ясно видела, как по его «страшному, изможденному лицу градом катились слезы…» Все же она строго выговорила ему, что «это у нас никак нельзя!.. что это?! к чему это?..»

Старик. – «конечно, понял по-своему, наивно.» – и едва выговорил вдруг посеревшими губами, «ласково как-то даже, совсем по-детски… бесцельно было, конечно, такому, что-нибудь втолковывать.» – «Еловые лапы это… с самого борку Батюшки… любил Батюшка свой борок… па-мять наша… в память это ему, по маменьке…»

Перекрестился, едва поднялся и побрел, нетвердо, волоча свой мешок.

Барышня-пробивальщица увидала старика – «совсем изнеможенного, желтого-желтого, как покойник.» – перепугалась, – ну-ка, он тут помрет! – и усадила его на стул, видя, как он мотается. Он сел и разинул рот… воздуху не хватало, «свистело в нем». И вот, тут, она подала ему воды, но он не принял. Потом, путаясь пальцами, долго складывал свой мешок, приглаживая его ровней, – сунул за полушубок. Когда чуть отдышался, стал нашептывать, себе будто, что привел Господь… поклониться Батюшке Серафиму. Преподобному… теперь спокойно пойдет домой. И так благодушно огляделся. Она спросила – «а что же с мешком?.. почему пустой?..» Он, будто, улыбнулся, все головой покачивал, чего-то думал. Досказал, спокойно совсем, будто гляделся в свои думы: «стро-га-а… а ничего… ничего… кричит свое – «выкинем, сожгем!..» – что ж… ничего, ты свое делай… чего тебе велят… а я свое… сделал… маменька покойная… наказывала… тута вот…» И стал потирать у сердца.

Расстроился, что ли, с дум своих… – захлюпал. У барышни, сказывала она, «сжалось сердце». Горько было, что и воды от нее не принял. Помнила его слова: «не… там, снежку пожую…» Она не обижалась, чувствуя, почему он не принял и так сказал… но ей было не по себе.

Поотдохнул и пошел, сказавши: «прощай, милая.»

Долго вспоминали об этом посещении, потом забылось.

Не прошло года, было в самом начале августа. Та же барышня вдруг опять увидала старика. Он был в том же полушубке, в лаптях, с мешком. Стал, кажется, еще старей и слабей. Она напомнила ему, и он признал ее. На ее вопрос – «с елочками?..» – сказал: «да, милая… еловые лапы, Батюшке Серафиму». Намачивал дорогой, не посохли чтобы, не пообсыпались.

Было, как и в тот раз: поклоны и «памятьрадование» – еловые лапы и сосновые ветки в шишечках. Никто там ни слова не сказал старику. Он ушел с миром, благостный. Ласково сказал барышне: «ну,