Книги и их создатели. Печатники, издатели и мечтатели, которые открыли книжное дело - Адам Смит

***

Поклонники дополнительного иллюстрирования вроде Шарлотты, Александра и описанного выше Бродли стремились расширить книги как можно больше, почти не умели остановиться и пребывали от этого в постоянном напряжении. Коллекция Сазерлендов «пополнялась ежедневно, и гравюры размещали в книгах сразу после покупки». Разве можно закончить, если надо сопоставить еще столько изображений? Многие крупные проекты, например издания Кларендона и Бернета у Сазерлендов и Библия Китто, создавались коллекционерами нескольких поколений, потому что лишь смерть могла заставить их сбавить темп. Бывший парламентарий Энтони Моррис Сторер (1746–1799), прославившийся своими коллекциями, разумным вкусом, а также унаследованными от отца плантациями на Ямайке, благодаря которым стали возможны первые два пункта, обратился к дополнительному иллюстрированию в ответ на «обременительное безделье». Он оставил несколько незавершенных грейнджеризованных томов с массой отдельных гравюр. Они замерли посередине процесса, но это говорит не об угасшем энтузиазме, а о том, что он за всю жизнь так и не смог завершить начатое.

В Бодлианской библиотеке под шифром «Bod MS Library Records c. 948» имеется коллекция документов, где содержится завязавшаяся в 1837 году продолжительная переписка по поводу получения грейнджеризованного Кларендона и Бернета, созданного Александром и Шарлоттой. Письма летали туда-сюда между Гилфордом и Оксфордом (вот Шарлотта берет экипаж и прибывает в Кингз-Армз, «но покинет Оксфорд очень рано в пятницу утром») и посвящены главным образом согласованию условий дарения, которые должны гарантировать целостность, репутацию и сохранение книг. Оговаривалось, например, следующее:

• коллекция всегда будет известна как «Коллекция Сазерлендов»;

• она всегда будет храниться отдельно от других коллекций, без каких-либо добавок и убавлений;

• к ней будет обеспечен свободный доступ для всех, кто «по-настоящему заинтересован» ее содержанием;

• Шарлотта получит право свободно посещать и, при желании, пополнять коллекцию;

• портрет ее супруга всегда будет демонстрироваться рядом с коллекцией.

Но вообще вся эта корреспонденция пронизана единым рефреном — неспособностью Шарлотты расстаться с книгами: вот дарение уже должно состояться, но вдруг откладывается, уже вот-вот, но опять что-то мешает. За 21 месяц между согласованной и фактической датой доставки в библиотеку Шарлотта добавила в коллекцию 700 предметов и убрала около 200, а также заново все упорядочила. Когда книги все же добрались до места хранения, она возвращалась снова и снова, внося мелкие поправки в каталог. Вот она, продолжая работать над дополнением к нему, в апреле 1838 года пишет из Лондона бодлианскому библиотекарю Ревду Булкели Бэндинелу:

Я льщу себе, что теперь вижу наконец что-то вроде <…> завершения бесконечной, кажется, работы над коллекцией. Надеюсь, книги будут у вас в руках ко дню летнего солнцестояния и едва ли что-то сможет их задержать <…> дольше середины июня.

Проходит 10 месяцев, и 13 февраля 1839 года она пишет Бэндинелу:

Наконец я с бесконечным удовлетворением могу сказать, что решительно (говоря по-человечески) никаких задержек больше не будет. <…> [Я создала] самую совершенную вещь в своем роде, которую только знает свет. Безусловно, я не видела — и мне не приходилось слышать — другой коллекции, которая была бы по-настоящему завершена: все остальные оказались переданы или, чаще, оставлены в том же состоянии, что собрание мистера Дуса. Могу с гордостью — если это повод для хвастовства — назвать себя единственным коллекционером, который <…> нашел в себе отвагу отказаться от накопления и уделить внимание окончательному упорядочиванию — на самом деле закончить.

Мистер Дус — это Фрэнсис Дус (1757–1834), хранитель рукописей в Британском музее, который в 1811 году написал одно из лучших заявлений об увольнении за всю историю. В этом горьком документе перечислено тринадцать причин покинуть место работы (номер 9: «Нехватка общества людей, чьи привычки совершенно отличаются, а манеры далеко не восхитительные и иногда отталкивают».) В письме Шарлотты важна демонстрируемая ею и отчасти хвастливая, по ее же словам, уверенность. Можно признать, что гордость заслуженная, положенная ей после десятков лет трудов, но главное — эти слова доказывают, что не следует буквально воспринимать ее более известные заверения в собственной скромности и невежестве. Шарлотта знала, что сделала очень большое дело — создала «самую совершенную вещь в своем роде, которую только знает свет», — и признавала масштаб своего достижения. Завершить работу — значит, по мнению Шарлотты, сдаться, отпустить, для этого нужна отвага. Невольная комедия ее заверений в точной, но не совсем, дате передачи коллекции — «решительно (говоря по-человечески) никаких задержек больше не будет» — показывает силу порыва добавить что-то еще. Даритель, который не может расстаться с подарком, — кошмар библиотекаря.

Это не только отражение психологических особенностей самой Шарлотты. Дополнительное иллюстрирование следовало логике накопления, а значит, шло и шло, прорываясь за границы книги, даже когда том уже был переплетен заново. В «Грейнджере, грейнджеризации и грейнджеризаторах» (1903) Бродли советует добавлять в каждый том «стражей» — полоски картона в углублении между страницами, куда в дальнейшем можно будет приклеить что-то еще. Он пишет, что это позволяет обеспечить непрерывное расширение «без “раздутости”, которая так часто уродует грейнджеризованные книги».

***

У грейнджеризаторов оказалось много последователей, но в завершение этой главы я хочу выбрать одни из самых мощных и будоражащих подобных работ. Их создатели — современные художники Адам Брумберг (р. 1970) и Оливер Чанарин (р. 1971). Их «Святая Библия» 2013 года — образец искусства, называемого книгой художника. Оно базируется на структурах книги и берет ее физическую форму, но различными способами толкает ее, бросает ей вызов, рушит. Книги художника рефлексивны в том смысле, что они являются книгами, изучающими саму форму книги. Их задача — не передавать текст незаметно, скрывая собственное посредничество, подобно роману в бумажной обложке, а оспорить наши представления о книгах и о том, как их надо читать и ориентироваться в них.

Хотя Брумберг и Чанарин не употребляют этот термин, их «Святая Библия», в сущности, является современным ответом на традицию грейнджеризации — прямым, пусть и не помнящим родства потомком Библии Китто и других расширенных томов. На первый взгляд кажется, что перед нами Библия короля Якова — тот самый текст, написанный «по особому приказу Его Величества для чтения в церквях». На корешке золотым тиснением указано название; страницы тонкие, как папиросная бумага; есть красная шелковая закладка. Что-то подобное дарят крестные родители в день крещения. Но Библия изменена. Изображения в ней напечатаны над текстом таким образом, что выглядят не вставленными, а наклеенными поверх страницы. Как и в XVIII и XIX веках, добавления делались не автором книги, печатником или издателем, а уже впоследствии — читателем и пользователем. Книга, попав в руки компилятора, воспринимается как основа для улучшения. Строки печатного текста, которые соответствуют иллюстрации, подчеркнуты красным: напротив фразы «а сыны ваши