Сахалин. Каторга. Преступники - Влас Михайлович Дорошевич

теряю. Нешто возможно? Ваше высокоблагородие, явите начальническую милость! – Это приставал длинный, как жердь.

Тот, что был покороче, даже шапку оземь бросил:

– Жисть! Волы стоят не кормлены, а тут не отпущают!

– Да вы зачем пришли? – спросил я.

– Пороться, ваше высокоблагородие, пришли, – отвечал длинный.

– Драть нас, что ли, будут, – пояснил короткий.

– А за что?

– Про то мы неизвестны!

– Начальство знает!

– За водку! – объяснил мне помощник смотрителя. – «Самосядку» (домодельную водку) курили.

– Никакой водки мы не курили!

– Жрать нечего, а то – водку!

– С поличным их поймали. Я ж и накрыл. С топором вот этот, большой-то, на меня бросился!

– Врет он все, ваше высокоблагородие, не верьте ему. Вовсе я на него с топором не бросался, а что бочонок топором расшиб, это верно. Вот его зло и берет. Зачем бочонок расшиб – ему не досталось!

Помощник смотрителя буркнул что-то и выбежал взбешенный. Все кругом улыбались.

– Ты чего же, дурья голова, его злишь? Ведь хуже, брат, будет.

– Да ведь зло возьмет, ваше высокоблагородие. День теряем. Волы некормленные стоят.

– Нешто мы супротив дранья что говорим. Драть закон есть. А чтоб человека задерживать, закона нет.

Мы встретились с помощником смотрителя на дворе.

– Сегодня будут пороть пятерых по приговорам, да вот этих двух! – пояснил он мне. – По приговорам что за порка! Только мажут! Приговоры – это не наше дело. Это в России постановлено. Те нам ничего не сделали. А вот этим двум мерзавцам показать надо.

Порка состоялась около пяти часов.

Мы с доктором пришли в канцелярию.

В сенях, широкие двери которых были открыты на двор, стояла «кобыла», лежали две аккуратно связанные вязанки длинных, аршина в два, розог.

– Доктор! Доктор! – заговорили по тюремному двору, и перед открытыми дверями сеней моментально образовалась толпа арестантов.

В тусклой и хмурой канцелярии по стенке стояло семь человек. В дверях с плетью стоял палач.

Было тяжело, хмуро и страшно.

– Подходи.

Первым подошел Васютин Иван, молодой парнишка, бродяга, не помнящий родства, – тридцать розог.

За ним шли двое кавказцев, потом еще один русский, бежавший из сибирской тюрьмы. Все – приговоренные к телесному наказанию по суду.

Сначала читали приговор, причем все в канцелярии вставали.

Затем шло освидетельствование, опрос, подвергался ли раньше телесным наказаниям, доктор писал акт освидетельствования.

Приговоренному подали бумагу:

– Грамотный? Подпиши!

– Что это? – спросил я.

– Расписка, что получил телесное наказание.

– Зачем?!

– Такой порядок.

Русские были оба грамотны и расписались, причем у Васютина буквы распрыгались вверх и вниз на полвершка друг от друга.

Рука его не дрожала, а ходуном ходила.

Татары долго не понимали, что от них требуется, им разъяснили через переводчика-арестанта – тот с ними очень долго разговаривал, махал руками, о чем-то спорил и наконец говорил:

– Неграмотная она, вашескибродие!

Это тянулось ужасно, мучительно долго.

– Раздевайся! – кричали татарину. – Слышишь, ты, раздевайся! Переводчик, да скажи ему, чтоб он раздевался! Что ты стоишь, как болван?

Переводчик начинал говорить, кричать, махать руками, приседал даже зачем-то. Кавказец смотрел хмуро, недоверчиво, отвечал односложно, мрачно.

– Раздевайся! – кричали ему все и показывали жестами, чтобы снимал рубаху.

Кавказец наконец медленно разделся.

Доктор подходил к нему с трубочкой и молоточком. В глазах кавказца светились недоверие и страх. Он пятился.

– Да не пяться ты, черт! Не пяться, говорят тебе!

Кавказец пятился.

– Переводчик, болван, что ты стоишь, как тумба? Объясни ему, что я ему ничего не сделаю!

Переводчик опять принялся кричать, жестикулировать, приседать. Кавказец слушал его недоверчиво, косился на доктора, которого он принимал за палача, что ли, – и вдруг сказал что-то коротко и односложно.

Переводчик с отчаянием всплеснул руками.

– Что он говорит?

– Спрашиват, трубочка у тебя зачем, вашискобродие!

Доктору пришлось положить трубочку и молоточек, чтобы выслушать наконец кавказца.

И на все это смотрел с улыбкой только один длинный поселенец Бардунов.

– Неосновательный народ! – заметил он, когда очередь дошла до него. – Порядку не знают.

– Раздевайся!

– Не имею надобности, ваше высокоблагородие. Всем здоров. Только беспокоить вашу милость занапрасно.

– Раздевайся, говорят тебе. Телесным наказаниям раньше подвергался?

– Ни в жисть, ваше высокоблагородие. Впервой!

– Потри его.

Надзиратель потер его тело суконкой. Тело покраснело, и на нем ясно выступили полосы – следы прежних наказаний.

– Что ж ты врешь! Драли?

– Запамятовал, ваше высокоблагородие… Я этих самых розог, ваше высокоблагородие, ни есть числа при господах смотрителях принял.

Было очевидно, что этот поротый и перепоротый арестант «валяет шута для храбрости».

Его товарищ мрачно отвечал:

– Здоров. Скорее бы. Волы не кормлены. Раздевайся еще! Нате. Смотрите. Жисть! Драли. Много. Сколько – запамятовал. Не упомню. Нешто у меня тем голова занята? Осмотрели? Слава богу! Нельзя ли нас первыми? Там хозяйство.

Осмотренные одевались, но штанов не подвязывали, а поддерживали их руками.

– Всё. Ну ступай!

Хрусцель стал у «кобылы». Арестанты, переваливаясь, путаясь в полуспущенных штанах, вышли в сени.

– Бардунов, покажи удаль! – крикнул кто-то со двора.

Стоявшие толпой арестанты оглянулись:

– Молчи ты, сволочь!

Все стали по местам.

Я стоял рядом с доктором, у него лицо шло пятнами.

– Васютин Иван!

Молодой паренек подошел к «кобыле».

– Брось, брось штаны! – заговорили кругом.

Но он только оглядывался, словно не мог понять, что ему такое говорят.

– Штаны брось! – сказал Хрусцель и отвел ему руки. – Ложись!

Васютин сел верхом на «кобылу», лицом к свету.

Он был белый как полотно. Глаза бессмысленно смотрели вперед.

– Да не туда головой. Туда! Ложись!

Хрусцель взял его за плечи, свел с «кобылы», положил.

– Руки убери! Обними руками «кобылу»!

Васютин обнял руками доску.

– Вот так!

Хрусцель поправил ему рубаху.

Стыдно было, стыдно невероятно смотреть на полуобнаженного человека, лежавшего на «кобыле».

Хрусцель, словно пес, смотрел в глаза помощнику смотрителя.

– Тридцать розог!

Хрусцель взял пучок розог, необыкновенно ловко выдернул одну, отошел на шаг от «кобылы» и замер.

– Начинай!

Хрусцель свистнул розгой по воздуху, словно рапирой перед фехтованием, потом еще раз свистнул по воздуху справа, потом слева.

Свист резкий, отчаянный, отвратительный.

– Раз!

Свист, и на вздрогнувшем теле легла красная полоса.

– Два… Три… Четыре… Пять…

Хрусцель бросил розгу, выхватил другую, перешел на другую сторону «кобылы». Опять пять ударов по другой стороне тела.

Каждые пять ударов он быстро менял розгу и переходил с одной стороны на другую.

Свист заставлял болезненно вздрагивать сердце. Мгновения между двумя ударами тянулись как вечность.

Помощник смотрителя считал:

– Двадцать девять… тридцать…

– Вставай… Вставай же!

Васютин поднялся и сел опять верхом на «кобылу». Глаза его были полны слез. Вот-вот потекут.

– Совсем вставай! Иди же!

– Две с половиной минуты! – сказал смотревший на часы доктор.

Я думал, прошло полчаса.

– Медников Иван!

Опять обнаженный до пояса, лежащий на «кобыле» человек.

Снова свист, вздрагивания, красные полосы.

Теперь плети!

Хрусцель отложил розги, взялся за плеть