За твоей спиной - Лина Коваль

Сделав глоток, морщусь и добавляю сахар.

— Расскажите, есть ли у вас предположения, что могло произойти с Агатой? — спрашивает он.

— Ничего конкретного. Хотя… знаете, при последнем разговоре с Германом зацепили его слова, что в начале отношений я ему понравилась, но он не способен долго сохранять симпатию к кому бы то ни было.

— И что вас удивило?

— Я знаю Германа. Знаю его характер и то, как он себя ведет вне работы. Он очень жестокий человек.

— Он использовал против вас силу? — сощуривается Ренат.

— О, все было намного страшнее. Я причиняла себе увечья сама. У меня есть куча справок о выбитых пальцах, ожогах, ушибах и даже вывихе. Судя по ним, может сложиться мнение, что я либо глупа, либо очень неуклюжа. Ни того, ни другого и в помине нет. Герман делал так, что я случайно падала, оказывалась под колесами его машины или забывала воспользоваться прихватками.

— Я сожалею.

— Просто я впервые подумала: если Герман не способен на длительные чувства, значит, примерно так же развивались его отношения с Агатой. Он мог заставить ее сделать что-нибудь с собой, угрожая ребенком. Насколько я поняла из рассказов Авроры, девушка была очень наивной, а еще безумно любила своего сына. Даже представить не могу, что она жива и просто не делает попыток с ним встретиться. Это было бы странно.

— Да, я с вами согласен. Не похоже…

— А еще… — замолкаю.

— Что?

— Я вот еще о чем подумала. Возможно, в жизни Германа были еще женщины. До меня и Агаты. Как он с ними расставался? Где они вообще? Как-то никогда об этом не задумывалась… На момент рождения Луки Салтыкову было больше тридцати. С его родителями мы общались крайне редко, поэтому рассказать мне было некому, да я и не спрашивала. Как-то не думаешь об этом, вступая в брак, — грустно улыбаюсь. — Мой бывший муж казался умным, надежным и серьезным. Да, немного отстраненным, но это свойственно всем мужчинам.

— Спасибо, что рассказали. Думаю, это поможет рабочей группе.

— Герман умело скрывается, — продолжаю. — И еще я уверена, у него должен быть диагноз. Возможно, что-то было в детстве или подростковом возрасте. Слишком уж явные вспышки агрессии и склонность к насилию.

— Хорошо. Проверим.

— Спасибо, Ренат.

Допив кофе, я снова рассматриваю своего собеседника. Надо же как бывает: человек ведет себя предельно сдержанно и внимательно, но глаза — абсолютно непроницаемы. Не хотела бы я часто с ним видеться. Мурашки по коже и огромное желание закончить этот разговор.

— Где вы остановились в Москве? — спрашивает Ренат, опуская на стол купюру из бумажника.

— У Авроры.

Он кивает.

— Отлично. Я позвоню.

— Ренат, знаю, что это не касается темы нашего разговора, но я… просто не могу вас не спросить. Вы что-то узнавали о Расуле и о состоянии его здоровья?..

Темно-серые глаза вдруг становятся цепкими. Аскеров молчит, будто бы давая мне высказаться. Я продолжаю:

— Мне правда важно знать, как он. До Амира доходит лишь общая информация, в ближайшие дни он приедет в республику сам. А пока… Хоть что-то… Пожалуйста!.. Я знаю, что вы друзья. Мы с Расулом… тоже близки. Наверное, это выглядит как-то странно, учитывая, что он женат…

— Отчего же? Любовницы — не редкость.

Я не показываю, насколько меня оскорбляет эта пустая формулировка. Она вообще не про нас, но Аскеров не обязан беречь мои чувства.

— Меня сложно обидеть, — горько усмехаюсь. — Но любовнице вряд ли рассказывают про то, как вы когда-то давно вместе посещали одну секцию по спортивной борьбе в Махачкале. И еще я знаю, что Расул все время вас побеждал, простите…

— Побеждал?.. — на лице Рената впервые проскальзывает что-то похожее на человеческую эмоцию. — Кого он мог побеждать, этот Хаджаев? — ворчит.

Я грустно смеюсь и опускаю взгляд на стол.

— Я наводил справки. Состояние пока подвешенное. Вчера Расулу должны были сделать еще одну операцию.

Операция?.. Какая же она по счету?..

— Спасибо, — сдерживая слезы, благодарю. — Спасибо вам… за понимание.

— Не за что, — поднимается он и забирает куртку со спинки стула. — Всего хорошего, Татьяна.

— И вам.

Как только остаюсь одна, тут же отыскиваю в сумке телефон.

Набираю Злату, а затем Амира. Оба звонка заканчиваются короткими гудками. Возможно, они разговаривают друг с другом?

Подумав, набираю Расула. На удивление телефон оказывается доступен. Я жду ответа даже не дыша, а потом топлю свое нетерпение в горьком разочаровании.

— Алло, — отвечает Мадина. Ее голос узнаю сразу.

— Мадина, это Таня.

— Что тебе надо?

— Хочу узнать, как чувствует себя Расул… Он пришел в себя?

В трубке легкая заминка.

— Мадина?

— Он умер. Поняла? Расул умер. Не звони сюда больше.

Я пытаюсь хоть что-то сказать, но звонок обрывается.

Глава 50. Расул

На грани жизни и смерти, оказывается, нет ничего.

Страшная, темная пустота. И никакой романтики в этом. Безжизненный вакуум с иногда всплывающими голосами, бульканьем и периодической, круто нарастающей тревогой, которую ощущаешь легким покалыванием в районе сердца.

Тревога сменяется апатией — действие обезболивающих и седативных. Потом происходит рокировка.

В первый раз выплываю днем. Просто резко вздрагиваю и открываю глаза. Мир кажется размытым, будто его заволокло легким туманом. Лежа на спине, не могу понять, где я.

— Проснулся, сынок, — слышу незнакомый ласковый голос справа и тянусь к трубке во рту, чтобы выдрать ее на хрен. — Погоди-погоди. Сейчас врач придет…

Снова проваливаюсь в свою пустоту. На этот раз даже во сне слышу мерное гудение монитора, который с каждым новым звуком будто бы подтверждает: я живой.

Живой!..

Второй раз просыпаюсь ночью. В палате нет никого, но это и к лучшему. Оглядываю больничный полумрак и пытаюсь свериться с внутренним компасом.

Сколько я проспал? Что произошло?

Кажется, стреляли…

«Жив ли водитель?» — первая мысль, не дающая покоя. С нависающей надо мной куполом тревогой справляюсь тем, что снова прикрываю веки. Сон все забирает.

Следующие дни резкие пробуждения происходят чаще. Жизнь тонкими струйками возвращается в тело. По ощущениям, дня через три убирают кислородную трубку. Дышать, чтобы жить, становится труднее, но горло саднит в разы меньше.

Сплю уже реже, но глаза без крайней необходимости стараюсь не открывать.

В палате каждый день появляются Дзаитов и Мадина, бывает, родители навещают. Друг с другом при мне практически не разговаривают, это кажется странным.

Молчание — тоже мой козырь, который умело храню.

Тесть раздает указания, из которых понимаю: в палату никого лишнего не пускают. Надежда на то, что самый нужный мне сейчас человек когда-то здесь появится, сразу