Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

правительницы к дочери его, прекрасной Юлии, невесте графа де Линара. Тут был подполковник Лилиенфельд и друг его, молодой Лопухин, оба приверженцы герцогини, и Воронцов, задумчивый, но притворно разделяющий общее веселье. Тут были и Долгорукие, потомки князей Черниговских, еще не забывшие ни славы, ни кровавых опал своих близких, и Голицыны, славные родом и предками; все друзья и тайные враги двора, за одной чашею, как кровные, часто с взаимною враждою и всегда с дружелюбною улыбкою. Левенвольд сам наполняет чаши почетных гостей, никого не обходит приветствием, для каждого находит ласковое слово, но взоры его ищут одной, прекрасной из прекраснейших, блестящей, горделивой Зенеиды Л…ой, которая кажется царицею праздника, может быть, действительно данного только для нее, хотя и под другим предлогом.

Но вот застучали стулья, шумная толпа встает, хор смолкнул, и на мгновение важные бояре смиряются перед тем, кто выше всех, знаменуясь крестом с тихою молитвою. Тогда еще не совсем изгладился этот священный обычай христиан, не забываемый предками нашими ни в веселом похмелье, ни во дворце царей, ни в кругу семейном. Идут попарно в гостиную: там на огромном столе ожидает гостей вся утонченная роскошь русского лакомства, охотно налагающего дани и на Киев, и на благословенную Украину, на степи заволжские и леса новгородские, где собирает янтарную морошку с чистых мхов, прозрачную костянику с топких болот, выписывает из Царицына арбуз и сочную дыню, из Казани душистый липец, которым в те времена не пренебрегала досужая хозяйка и охотно варила в нем владимирскую вишню, киевскую полянику и сибирские мелкие яблоки. Хозяин исчисляет достоинства своего десерта перед дамами, которые чинно усаживаются около стола, но как после обеда все веселее и свободнее, даже и этикет придворных, Зенеида не последовала общему примеру и остановилась с графинею Ягушинскою у окна, зная, что Левенвольд заметит их и по долгу хозяина не замедлит подойти. В эту минуту в соседней комнате, где собралось несколько мужчин, явился человек в платье странного покроя: половина его была ярко-красная, другая желтая, на голове высокий, также половинчатый, колпак с погремушками, в руках палка, украшенная лентами и бубенчиками. Он кланялся на все стороны и кричал: «Посторонитесь! Посторонитесь! Посла веду». Гости обступили шута. Его все знали, и Филька пользовался милостью всего общества. Он остановился и насмешливо посмотрел вокруг себя.

– Эк вас сколько набралось! Подумаешь: душа в душу! А попробуй-ка кинуть кость…

– Ну полно, Фалалеюшка! Скажи лучше, что нового? Откуда, Фалалей Емельяныч? Что давно не видно? – слышалось со всех сторон.

– Будет вам нового! Вот как заберусь на колокольню да ударю в большой, так насупишься пуще его! – сказал он Менгдену, указывая на Воронцова, который стоял поодаль, совершенно погрузившись в самого себя. Воронцов, опомнился, засмеялся и подошел к шуту.

– Прочь, прочь! Не твоя очередь пока! Пусти! К боярину посла веду.

И в самом деле, за ним шел мальчик лет пятнадцати, одетый очень просто, с длинными черными локонами, глаза его были опущены, и пламенная краска покрывала смуглые щеки. Он шел робко и, казалось, неохотно следовал за шутом.

– Вот тебе гость, Карлуша! – сказал шут, подводя к Левенвольду мальчика. – Он не говорлив, ну, зато не проболтается, а вам ведь это с руки подчас бывает. Бился, бился с ним, ни слова не добился. Попытайся-ка ты; вам, деловым людям, это известнее нашего: не умеешь сам справиться, поклонись Васильичу, – прибавил он, указывая на Наумова, который в это время правил должность губернатора.

Левенвольд устремил проницательный взор на мальчика, которого лицо вспыхнуло, как зарево; безмолвный гость поднял на него свои блестящие черные глаза и приложил палец к губам.

– Гость мой хорош, как Ганимед, господа, – сказал граф, – и я охотно бы желал иметь его моим кравчим, но, кажется, надобно сперва попотчевать его самого, чтоб придать ему смелости. Молчание здесь не к месту, любезный, – продолжал он, обращаясь к мальчику. – Мы все друзья и говорим свободно. Что тебе надобно?

– Хорошо поет пташечка, только развесь уши, – сказал шут, вслушиваясь в слова графа и подмигивая одним глазом, – да не наше дело! – Он загремел бубенчиками и вмешался в толпу.

– Опять молчишь? – продолжал Левенвольд. – Мы развяжем тебе язык. Эй! Венгерского!

Мальчик схватил руку Левенвольда и с умоляющим взором показывал, что не хочет пить.

– На голову! Лейте на голову, если не хочет пить, надо его проучить, – говорил молодой подполковник Лопухин, которого голова уже кружилась, хотя подобные пирушки ему были и не в диковинку.

– Оставьте его! Прошу вас, – произнес тихий приятный голос, и Зенеида вошла в комнату. Мальчик, казалось, вздохнул при виде ее. – Я беру под мое покровительство вашего гостя, граф. Вы угощаете его, как мачеха: даете пить, когда он просит есть; потчуете хлебом, когда он хочет спать.

– Хорошее всегда вовремя, – заметил Лилиенфельд на своем полурусском наречии.

– Но иногда только время и дает ему цену, – прибавила Зенеида, с беспокойством смотря на мальчика. – Он хочет, чтоб вы вышли с ним, граф!

Молчаливый посланник наклонился и запечатлел горячий поцелуй на руке Зенеиды, потом, сделав знак Левенвольду следовать за собою, сложил руки на груди с умоляющим взором и бросился, как молния, из комнаты. Левенвольд пошел за ним, приказывая его остановить и шутя с гостями над таинственным посетителем.

– Это штука Фильки, – сказал граф, возвратясь через несколько минут. – Мы его проучим.

Но Фильки не было, и в целый вечер первый шут графа Левенвольда не показывался, предоставляя второстепенным товарищам забавлять общество.

Граф казался по-прежнему веселым, но глаза любви зорки – Зенеида заметила легкое облачко задумчивости, помрачающее ясность души его.

– Ты не обманешь меня, Карл, – сказала Зенеида, когда, окончив, по-видимому, занимательный разговор с графом Головкиным, он вырвал у человека, разносившего венгерское, бутылку и бокал и подал графу, рассуждая как знаток о качестве вина, и потом с ловкостию придворного, заметив порожнее место подле красавицы, подсел к ней – вероятно, единственно по долгу хозяина. Шумная музыка мешала другим слышать разговор их.

– Что значит появление Душеньки? – сказала Зенеида. – Я узнала ее. Зачем этот маскарад?

– Просто шалость, более ничего.

– Нет, Карл, и ты стал задумчив, бога ради, скажи!

– Божусь! Ничего.

– Карл, скажи же мне!

– Но для чего отравлять беспокойством этот праздник?

– Я хочу, Карл! Скажи!

– Но ты знаешь, что я нехорошо понимаю язык ее…

– Бога ради, тише!

– Шумят, и музыка; нас не услышат.

– Говори же.

– Душенька, сколько я понял, была в домике Петра Великого и видела что-то странное, предупреждала меня о какой-то опасности: верно, слышала что-нибудь из этих слухов, которые рассеивают теперь по городу