Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

домом Романовых, что род Петра высоко вознесет судьбу ее. Прости мне, всевышний! Я виновен, но благо России было моим страстным желанием, единственным помыслом души моей! Я хотел видеть Елисавету на троне отца ее, и теперь, если нужно отказаться от будущего блаженства… О моя родина! Все, все в жертву тебе! Лишь бы ты была счастлива под сению дома Петрова!..

Душенька! Ты видишь во мне врага правительницы и сына ее… Не корысть, не личная выгода заставили меня забыть смиренное назначение мое и вступить в круг мне неприличный. Что выигрываю я в случае успеха, я, ничтожный, безвестный труженик общества? Другие украсятся трудом моим, имя мое исчезнет в куче других имен, и мой правнук, внук даже не узнает, что я участвовал в славном деле. Мне достанется, может быть, несколько золота, чин, дворянство. Ужели все это стоит того, чтоб жертвовать жизнию, спокойствием, честию? Может ли все это быть положено на одни весы с тем, что теряю я в случае неуспеха? Какая участь ожидает меня, если намерения мои открыты? Ненависть современников, которые судят дела по успеху, имя мое, преданное презрению и выставленное на позорном столбе, а потомство? Подданный внуков Иоанна произнесет имя мое как имя изменника и убийцы; сограждане почтут его укором и стыдом, как имя изменника Мазепы… Но что это все? В случае неудачи разве мы не ввергали в бездну бедствия Елисавету!..

Но что я говорю? Не мне участвовать в великом деле. Богу не угодно было, чтоб я видел совершение его. Всесильная рука его остановила меня у самой цели… Имя мое пронесется в народе как имя ничтожного убийцы, и презрение потопит могилу мою, не закрытую свежим дерном рукою друга! Но да не пропадет безвестная жертва моя! Преступление менее тяготит душу мою, когда я думаю, что ценою его, может быть, я способствовал благу родины. О всевышний! Да не оскорбится величие твое молитвою преступника! Доверши начатое, и да падут враги Елисаветы…

Душенька опустила руку Якова; она смотрела с благоговением на молящегося преступника; лицо его, освещенное бледным светом сумерек, одушевлялось пламенною молитвою, глаза горели огнем энтузиазма, мрак темницы, вдохновенный взор его, сжатые руки, его молчание – все делало глубокое впечатление на душу ее; не смея дышать, она ждала неподвижно, когда сердце окончит молитву, которой не разделяли уста.

Он опустил голову; восторг, оживлявший лицо его, уступил место обыкновенной мрачности. Помолчав несколько, он начал:

– Помнишь ли ты этот день, когда пожар опустошил весь берег Мойки от самого истока ее до Зеленого моста[45]? Это было осенью; загорелось в самую полночь[46]. Я поспешил на пожарище: огонь, разливался по низменным кровлям, гостиный двор пылал, вопль несчастных, треск пылающих бревен, стук скачущей пожарной команды, крик, шум, летящие головни – это был настоящий ад. Я продирался сквозь толпу ближе к страшному месту действия; мне казалось, что какая-то сила влекла меня; я шел и действовал, как будто против воли моей. Вдруг подле меня раздался вопль: «Матушка! Матушка!» – и человек бросился к объятой пламенем избе. В эту минуту волны народа, отхлынув далеко, отнесли его назад, но голос его потряс всю душу мою; не знаю, откуда взялись у меня силы, я продрался сквозь толпу и бросился в дом, к которому пробирался незнакомец. Пламя обхватило меня, но я проник во внутренность; глухое стенание указало мне место, где была жертва: я нашел ее и вынес… за мною обрушился горящий потолок.

Не помня сам себя, я бежал с моею ношею из этого ада; пламя следовало за мною; я слышал свист его около головы моей; вопль, стоны, крик народа оглушали меня… Толпа раздавалась передо мною. Добежав до первого свободного места, я бросился на землю и потерял чувства…

Какой-то холод, пробежавший по лицу моему, привел меня в себя: около меня толпился народ, восток загорался, над пожарищем вился сизый дым, и по местам, между обгоревшими развалинами, вспыхивал огонь. Кто-то лил мне на голову воду; молодой, совершенно незнакомый мне человек прижимал к сердцу руки мои и называл меня своим благодетелем. Подле меня сидела на бревне бледная худенькая старушка; она также что-то говорила мне на языке, которого я не понимал. Вдруг толпа зашумела и раздвинулась. Богато одетая дама, статная и величественная, медленно шла, кланяясь на обе стороны. Величие сияло в больших голубых глазах ее, уста ее дышали кротостию и ангельскою добротою; восклицания народа сопровождали шаги ее… О, никогда не забуду я этой минуты… Вот, смотри, здесь, в этом мешочке зашита цепь, которую она сняла тогда с шеи и надела на меня в награду, как говорила она, за мое доброе дело… В награду!.. Мало целой жизни за подобную минуту. Вот она, эта цепь! Ни муки, ни самая смерть не разлучат меня с нею!

Я видел, как улыбка ее разливала милость и утешение вокруг нее; видел, как взор ее искал несчастных в толпе, ее окружающей; видел, с какою доверенностию народ теснился к ней, называя ее матерью, и какими восторгами сопровождал ее карету; слышал благословения, которыми осыпал ее долго после того, как скрылась она из виду…

С тех пор жизнь моя принадлежит Елисавете, с тех пор она овладела всеми помыслами, всеми желаниями души моей и с тех пор также я приобрел друга.

Это был Ганс, молодой человек, которого мать я имел счастие спасти от смерти. Ганс вступил в полк наш, и мы сделались неразлучны. Он привязался ко мне, как к отцу, как к старшему брату; я полюбил его, как родного, как будто бы он был моим. Он видел во мне защитника и покровителя, я вступался за него, как за меньшего брата. Его молодость, слабость, сиротство на чужой стороне, самое добро, которое я сделал ему, – все привязывало меня к нему. Да, я любил Ганса, как сына!

Яков опустил голову с выраженном глубочайшего страдания; казалось, ему трудно было преодолеть тяжелое чувство, объявшее душу его. Наконец он начал опять:

– Видно, нам свойственно любить тех, кому удалось нам сделать доброе: может быть, потому, что вид их напоминает нам лучшие минуты, какими мы только можем похвалиться перед богом. Сердце мое усыновило Ганса.

Молодой ливонец познакомил меня с приятелем своим, Грюнштейном; он был сын обанкротившегося купца и служил сержантом в Преображенском полку. Мы сдружились; сердце его было предано цесаревне, как и мое, и потому он легко овладел моею доверенностию. Я открыл ему душу мою, говорил ему об опасениях моих за будущую судьбу России,