Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

– Ну, Душенька, не забыла ты меня в высоких хоромах твоей боярыни? А! Мы давно не видались с тобою. Вот больше уже трех недель.

Душенька прижалась к груди Якова и смотрела на него, как голубка.

– Ты все такая же пригожая, Душенька! – сказал Яков, с грустию продолжая смотреть на девушку. – Матушка! Ты что-то говорила об ужине, за чем же дело стало? Давай-ка, что есть в печи.

– Сейчас, сейчас, желанный мой! – сказала старушка, заботливо хватаясь за ухват, но глаза ее невольно остановились на темном пятне на рукаве Якова.

– Ты все об этом, матушка? – сказал он, дико улыбаясь и стараясь преодолеть внутреннее чувство. – Я говорю тебе, что я… боролся с товарищами.

Отец покачал головою; он во все время сидел насупясь и, кажется, не слушал разговора.

– То-то товарищи-то не доведут до добра, – сказал он.

– Э, батюшка! Чему быть, тому не миновать!

Вьюга выла за окном.

– Что ты смотришь на меня, Душенька? Я переменился? А?

В самом деле Яков переменился; с некоторого времени он был неузнаваем. Всегда трезвый, воздержанный, теперь он возвращался домой иногда очень навеселе, но наутро не ходил опохмеляться, как водится, и был недоволен собою. По целым дням бродил по лесу или по полям, и Кондратий часто видал его с каким-то господином в шинели. Яков редко бывал дома, и хотя по-прежнему был добрым сыном, но видимо чуждался стариков; самое присутствие Душеньки не имело для него прежней прелести. Бывало, только стукнет она в окно, он бежит навстречу к ней, не наговорится, не насмотрится на нее. Узнает ли, что она будет в хижину, ничем не заставишь его идти со двора: сидит на завалине и ждет. Теперь тут ли Душенька, нет ли, ему все равно; он редко улыбается, смотря на ее живые, быстрые телодвижения – этот язык, созданный ею самою и столько понятный для него; узнает ли, что Душенька должна прийти, он уходит с самого утра, особенно если немец постучится в окно и вызовет его, он не остановится, хотя она была бы и на пороге. Душенька замечала перемену в Якове и плакала тихонько, бедное дитя! Она живет в свете, как на чужбине, как между иностранцев, где никто не понимает языка ее, где смеются, когда она говорит о страданиях сердца, и равнодушны, когда душа ее горит желанием поделиться радостью. Был один человек, который понимал ее, делил ее чувства; она рассказывала ему все, что видела, что слышала, что чувствовала, но теперь он чуждается ее, она не смеет говорить с ним, молча сидит подле него; сердце ее томится желанием излить чувство, переполняющее его, но напрасно взоры ее ищут его взора: он не смотрит на нее, а если глаза его и встретят ее умоляющий взор, он улыбается, целует ее, как дитя, и уходит, а она остается опять одна, и тоска свинцовой гирею ложится к ней на грудь. Многое хотела бы она открыть Якову. Но кто мог знать, что это было такое? Она была между людьми как те неузнанные существа, которые, будучи раз обмануты в сердечной доверенности, заключаются в себе самих и живут гробницами между живых, скрывая в глубине души тайну своего нравственного существования, как неразгаданная руническая надпись на диком камне, мимо которой беззаботно идет путник, не подозревая сокровище, которое, может быть, обогатило бы науку. Зенеида… О, она любила ее, как человек любил когда-нибудь существо, сделавшееся ему необходимым! Она не уснула бы ночи, если б узнала, что Душенька больна. Но страдания сердечные ведь не антонов огонь и не горячка: они не убивают и не мешают быть полезными. Да и каким у нее быть страданиям? Она не замужем, не у двора, уж, верно, не влюблена, как ей сметь? Что же еще? Люди признают те страдания действительными и стоящими внимания, которые испытали сами.

Но было еще одно существо, которое с участием, если не с удивлением, останавливало иногда взоры на Душеньке: это был Левенвольд. Зенеида редко видала его; казалось, чем более она любила его, тем более удалялась. Не приписывайте этого, однако же, осторожности или расчетам, нет: Зенеиде и в голову не вошло бы, чтоб благоразумие ее имело нужду в посторонней помощи; это был какой-то инстинкт, как у животных, которые удаляются безотчетливо от опасности. Но гордая красавица не умела отказать себе в удовольствии каждый день знать что-нибудь об Левенвольде, и ее Ириса-Душенька, не на облаке, конечно, не светлою радугою, но не менее прекрасная, пробиралась потаенной дверью в кабинет Левенвольда и так же возвращалась, принося письмо или один поклон. При свиданиях любовников Душенька была всегда третьею, и иногда посереди живого, сердечного разговора, нечаянно взглядывая на смуглую Ирису, которая неподвижно стояла в уголке, устремив черные, блестящие глаза на счастливую чету, он был поражен и бледностью щек ее, и странным огнем взоров, в которых, кажется, сосредоточивалась вся жизнь ее. Если б он читал Месмера или Эккартсгаузена или говорил почаще с Авдотьею, то подумал бы, что глаза Душеньки одарены в высшей степени магнетическою силою, могущественно действующею на душу его, только не усыпительным образом, или сказал бы с Авдотьею: «Вещий глаз, недобрый глаз!» Ему хотелось часто разгадать это непостижимое выражение страсти и страдания, но до того ли было ему? Зенеида присвоила все минуты жизни его, все биения его сердца, все порывы его мысли. Иногда, принимая письмо из рук посланницы, он нечаянно касался ее руки или платья и чувствовал, как внезапный трепет обнимал все существо девушки и сообщался ему электрическою искрою, но у него в руках было тогда письмо – некогда было думать о Душеньке. Но это заставило меня забыть хижину. Чуть-чуть еще брезжилось пасмурное утро, когда Яков вышел из избы. Скрыпнувшая дверь разбудила Душеньку; она подняла голову и снова опустила ее на подушку, и ни один из светлых духов, собиравших с небес покровы ночи, мимолетом не шепнул ей, что друг ее не возвратится более в хижину.

Около полудня хозяин привел на пустырь позади гостиного двора несколько подвод с сосновыми бревнами; их начали сваливать и заметили в стороне взрытый снег и на нем подозрительные темные пятна. Начали разрывать и нашли мертвое тело. По платью узнали измайловского солдата; голова его была проломлена; в руке, сжатой последней судорогой, был оторванный лоскуток сукна.

Хозяин объявил полиции – назначено следствие, начались розыски.

Несчастный был молодой ливонец, лет за пять перед тем поступивший в полк, тихий, смирный и особенно любимый шефом,