Вечера на Карповке - Мария Семеновна Жукова

был совершить, чтоб удалить препятствие, удалявшее меня от нее, есть преступление перед законом, и закон осудит меня. Осудит и тогда, когда б я открыл цель… О, Душенька! Как слаб, ничтожен разум человеческий! То, что мне кажется благом, есть зло в глазах других; я жертвую жизнию, честью, совестью, надеждой будущей жизни для достижения цели, в святости которой убежден, убежден, как в бессмертии души моей! Но эта цель покажется преступною другим; они обременят меня презрением, цепями, позорною казнию… Ты содрогаешься? Глаза твои с изумлением смотрят на меня, я вижу в них один вопрос: «Убийца ли ты?..» – Да, я убийца!

Душенька с воплем откинулась назад и, закрыв глаза руками, снова упала на грудь его.

– Оставь меня, проклинай, как и все, – сказал он, отталкивая ее. – Я не хочу твоего сострадания, я не хочу сожаления о преступнике. Поди. Яков-преступник должен внушать тебе ужас. Тебе, чистой, незнакомой со страстями, не ведающей роковой силы необходимости! – Голос его смягчался по мере того, как он говорил, и выражение свирепого ожесточения, с которым он отталкивал бедную девушку, уступало место тихой, глубокой скорби. Вид Душеньки, совершенно убитой мыслию, которая возмущала душу ее, невинную и чистую, пробудил сострадание в душе его. Он понял, что есть существо еще несчастнее самого преступника – существо, любящее его. Преступный иногда находит в глазах своих извинение в причине, побудившей его к преступлению, в силе страсти, овладевшей им, силе, непонятной другому, но какое оправдание найдет посторонний? Он видит ужас преступления и напрасно ищет призрак извинения; сердце его изнывает в борьбе между необходимостию осудить и привычкою любить.

Яков сидел угрюмо, опусти голову на грудь. Он понимал страдание, раздиравшее душу девушки.

– Оставь меня, Душенька, – сказал он, – довольно с меня и собственного страдания.

Душенька бросилась на грудь его. Слезы ее лились, но лицо выражало одну любовь, святую, братскую любовь. В минуту краткой борьбы она узнала, что не перестанет любить Якова преступного, виновного, таким, как он есть; что она будет нести тягость его преступления как собственного: страдая, но не отвергая, как нельзя отвергнуть себя самой. Таково чувство самоотвержения женской любви, доказанное опытами: она так сливается с предметом нежности своей, что бытие его становится ее собственным, и как, негодуя на проступок свой, нельзя возненавидеть себя и разделиться с собою, так ей невозможно оставить виновного, понимая всю силу вины его.

И, однако ж, она любила Якова не более, как брата; это была не одна благодарность, нет! Благодарность есть долг, а ее чувство было свободное, вольное, как всякая любовь: это была часть души ее.

Яков понял чувство ее, и слезы ее не оскорбляли его более. Может быть, одно сострадание, неоскорбительное для несчастного, есть сострадание любящего сердца.

– Душенька! – сказал он, взяв обе руки девушки. – Сердце твое достойно доверенности несчастного. Я ничем не могу заплатить тебе за любовь твою, как открыв тебе сердце мое, и, может быть, ты найдешь Якова не столько ненавистным, как думаешь. Никакие мучения, пытки не исторгли бы из меня то, что заставляет открыть тебе одна слеза твоя. Я не требую от тебя клятвы не изменять ни одним знаком вверенной тебе тайне: ты поймешь сама важность того, что сообщу тебе. Об одном прошу тебя: когда меня не будет, приведи отца моего на мою могилу и скажи ему, что я совершил преступление, но что сердце мое осталось чистым.

Если б горесть Душеньки не была столько сильна, что не оставляла ей времени думать о чем-нибудь постороннем, то язык Якова удивил бы ее. Но язык наш принимает обыкновенно характер предмета, исключительно нас занимающего, – предмет возвышенный поведет ряд мыслей высоких, благородных, часто глубоких; низкий пробудит идеи низкие, ничтожные: образ выражения заимствует колорит мысли. Следственно, Душенька не должна бы была удивляться, если Яков говорил языком, может быть, необыкновенным в устах простого солдата, зная, что сыздетства мысль его всегда носилась выше тесного круга его ограниченной деятельности и что высокое рано сделалось ему понятным; но могла ли она тогда размышлять таким образом? Не думая о выражениях Якова, она смотрела на него и с нетерпением хотела прочитать в глазах его роковую тайну.

– Помнишь ли ты, Душенька, – начал Яков, – уединенные беседы наши на берегу реки или в глуши лесной, на мшистом пне срубленной сосны? Как часто я говорил тебе о великом Петре, о подвигах его, о любви моей к памяти великого человека! Отец мой первый бросил в душу мою искры пожара, долженствовавшего после обнять все существо мое. Рассказы его о покойном государе заставили меня боготворить самодержца-преобразователя; боготворя его, я не мог остаться равнодушным к его творению: судьба России, дитяти его, России, пересозданной творческою рукою его, занимала всю душу мою; я искал беседы стариков, слушал рассказы людей знающих, расспрашивал, что сталось с великими планами Петра, хотел знать, кто и как правит кормилом, на котором оставила следы твердая десница исполина. Перемены властей, двора, законы, войны, учреждения – все занимало меня. Я следовал взором за Меншиковым, Долгоруким, Шереметевым, Остерманом, великими сподвижниками Петра. Я видел, как закатилась над Березовым светлая звезда счастливого любимца величайшего из монархов; видел, как заблистали и померкли Долгорукие; как пал могущественный Бирон; видел, как играли короною бояре, передавая ее с условиями чуждым нравам нашим, но по праву, по собственным выгодам; видел смуты, козни, окружающие трон, и Россию жертвою крамол и власти колеблющейся, неопределенной; Россию, творение Петра, так высоко, так, быстро вознесенную; Россию, отдохнувшую от долгих бедствий под сепию десницы Романовых и великого Петра; корону ее на главе младенца, власть в руках женщины слабой, управляемой безвестными иностранцами; Миниха, славу войск наших, удаленного от двора. «Россия покойна, – говорят мне, – она отдыхает от долгих страданий». Правда, но кто поручится, что эта тишина будет продолжительна? Где мощная рука, готовая остановить какого-нибудь нового Бирона, Телепнева-Оболенского? Рука ли младенца или рука отца его, забывающего в недостойных связях, что девочка, ливонка, отнимает у него власть над супругою и служит щитом… Я не повторяю клеветы и не хочу верить тому, что, может быть, выдумано врагами… Не мне судить судьбы царств, но я следую голосу сердца: оно указывает мне спасение России, и тайный голос говорит мне, что одна отрасль Романовых, отрасль Петра, достойна занимать трон его. И эта отрасль, она посреди нас, с нами; рука ее могущественна и тверда; в ней душа великого отца ее; одна она упрочит счастие России. Ошибаюсь ли или нет, не знаю, но я твердо верю, что счастие России неразлучно с