Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

У нас имеется свидетельство по поводу «задумал», которое принадлежит Терапиано:

«Журнал “Числа” был задуман в 1929 году Георгием Ивановым, который обдумал все направление журнала, состав сотрудников и т. д. и даже выработал обложку, которую сам нарисовал».

Фраза об обложке вовсе не случайна. Из письма Иванова Владимиру Маркову от 18 апреля 1956 года:

«Я когда-то “страстно любил” живопись. 12-ти лет отроду, когда меня соблазняли “что тебе подарить?”, чтоб я согласился на операцию полипа в носу, я потребовал две истории искусства и абонемент на “Старые Годы”. Вообще я манкировал карьеру художника. Я и теперь, когда у меня есть краски, очень красиво рисую, честное слово. Но красок у меня уже много лет нет – и отсутствия их я не ощущаю болезненно. Следовательно “все в порядке” в этом смысле».

Об этом же Иванов говорит ранее в письме к Роману Гулю в начале июля 1954 года:

«Я – серьезно – выбрал не то “метье”. Я по недоразумению не стал художником. Делал бы то же самое, что в стихах, а платили бы мне по 300 000 франков за ту же самую “штуку”. И жил бы я счастливо и безбедно, думая “руками и ногами”, как все художники, и читал одни полицейские романы».

К сожалению, «metier» – ремесло – мы выбираем не всегда сами. К рисованию поэт обращался и в не самые лучшие для себя годы. В 1951 году Одоевцева выпустила свою вторую книгу стихотворений «Контрапункт». Строгую однотонную обложку Иванов раскрашивал вручную кисточкой, чтобы придать книге интересный, товарный вид. Сама попытка такого неловкого «маркетинга» вызывает острое чувство жалости и ощущение неправильности нашего мира. Вряд ли Георгий Владимирович рассчитывал на 300 000 франков.

Почему сам Иванов не стал во главе издания? Ответ, вероятнее всего, скрывается в том, что Иванов достаточно трезво оценивал свои деловые качества, не имел иллюзий по поводу собственной коммуникативности («я же, сыч по природе»). Хорошо знавший его Рюрик Ивнев в двадцатые годы часто ездил за границу, встречался со старыми товарищами. В дневнике он делится впечатлениями. Вот запись от 4 августа 1923 года:

«Геор<гий> Иванов укатил в Лондон (устроился в Рус<ское> представительство). Это просто чудовищно. Как могли его назначить хотя бы на должность переписчика. Достаточно один раз увидеть милого Жоржика, чтобы понять, что он может делать все, кроме “дела”».

Увы, в Лондон Иванов не «укатил» и, конечно, не «устроился». Устраиваться он не умел никогда. У него были другие достоинства. Он обладал способностью манипулятора направлять жертву незаметно для нее самой. Для него было куда интереснее находиться за спинами «первых лиц», негласно определять политику «руководства» и наблюдать за кипением страстей. Кроме того, некоторым препятствием к общению служила дикция Иванова – предмет насмешек недоброжелателей и изумления поклонников. Николай Чуковский вспоминает, что грассирование, картавость, шепелявость отличала многих учеников и друзей Гумилева. Однако и здесь поэт сумел выделиться:

«И у Рождественского, и у Ирины Одоевцевой была изысканнейшая каша во рту, но сильнее шепелявил Георгий Иванов. Он читал стихи примерно так:

Сооноватый ветей дысет,

Зееноватый сейп встает,

Настоозивсись, ухо сьисет

Согьясный хой земьи и вод».

Что касается выбора названия журнала, то здесь сразу приходят на память классические строки Гумилева:

А для низкой жизни были числа,

Как домашний, подъяремный скот,

Потому, что все оттенки смысла

Умное число передает…

Здесь мы сталкиваемся с нечастым случаем для Иванова. Он не согласен с Гумилевым и отвечает ему акмеическим стихотворением в 1922 году:

Мы из каменных глыб создаем города,

Любим ясные мысли и точные числа,

И душе неприятно и странно, когда

Тянет ветер унылую песню без смысла…

Правда, финал стихотворения противоречит практике эмигрантской жизни Иванова:

И пора бы понять, что поэт не Орфей,

На пустом побережье вздыхавший о тени,

А во фраке, с хлыстом, укротитель зверей

На залитой искусственным светом арене.

Итак, Георгий Владимирович предпочитал стоять в тени, избегая света циркового прожектора, в поисках тех, кто выйдет на арену. На солидном Николае Авдеевиче Оцупе фрак смотрелся неплохо. Тем более что он действительно хотел издавать журнал. Оговоримся: желание создать собственный печатный орган – второе по значимости желание всякого русского эмигранта. На первом месте, безусловно, падение власти большевиков. О намерении издавать новый журнал время от времени заявлял тот или иной литератор. Порою планы формировались под непосредственным воздействием горячительных напитков. Так, Юрий Софиев – муж Ирины Кнорринг осенью 1932 года делился своими планами с женой. Она вспоминала:

«Юрий, хоть и менее пьян, но чрезвычайно возбужден…

– Нет, ты подумай! У нас с Матвеевым уже все решено, мы будем издавать журнал типа “Звена”, два раза в месяц, в количестве 3000 экземпляров. Продавать будем по франку! Редактировать буду я и т. д.».

У Софиева все ограничилось декларацией о тираже и цене издания. Журнал получился у Оцупа. В благожелательных мемуарах Одоевцевой именно Николай Авдеевич – один из тех немногих персонажей, о ком говорится с нескрываемой неприязнью. Вот эпизод из доэмигрантской жизни: голодные, замерзшие петроградцы приходят на лекцию Чуковского в Дом искусств:

«У подъезда я встретила Николая Оцупа, румяного, улыбающегося, белозубого, в ярко-желтых высоких сапогах, с таким же ярко-желтым портфелем, в суконной ловкой поддевке, с серым каракулевым воротником и в серой каракулевой шапке.

Вся эта амуниция досталась ему из шведского Красного Креста, где когда-то служил его теперь эмигрировавший старший брат. Она придает ему такой нагловатый комиссарский вид, что “хвостящиеся” перед кооперативом граждане безропотно и боязливо уступают ему очередь, как власть имущему».

Оцуп ведет Одоевцеву с Мандельштамом в… правильно – в цирк.

«– А почему бы и нам в цирк сейчас не пойти? – предлагает Оцуп. – Хотите? Я это мигом устрою.

– Что вы, что вы, Николай Авдеевич. Это невозможно, – испуганно протестует Мандельштам. – По такому холоду да в очереди мерзнуть. И ведь “толпа-многоножка” уже все билеты разобрала. В другой раз. Весной. Когда теплее будет.

Но Оцуп, не слушая Мандельштама, уже размахивает, как саблей, своим желтым портфелем, прокладывая дорогу в толпе, и пробирается к кассе, увлекая нас за собой.

– Осип Эмильевич, не отставайте! Но и не лезьте на первый план. – В голосе Оцупа неожиданно появляются властные нотки. – А у вас, – обращается он уже ко мне, – “вид что надо” в вашей