Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Завершался номер журнальной анкетой, посвященной Прусту. Респондентам предлагалось ответить на три вопроса, касающихся отношения к писателю. В числе отвечающих и сам Иванов. Он высоко оценивает автора «В поисках утраченного времени»:

«Появление Пруста в литературе – похоже на открытие радия в химии. Найден новый, неизученный, непохожий ни на что элемент. Действие его на окружающее таинственно – необыкновенная сила разрушения, необыкновенная благотворная сила. Действие, похожее на чудо – может быть, и впрямь чудо?

Радий, так же таинственно, как разрушает или исцеляет – разрушается сам, перерождается, перестает быть радием. И, может быть, будущее поколение разведет руками над нашим удивлением перед Прустом: “Что они в нем нашли?”. Только разводить руками будут не над тем Прустом, которого знали мы, а над “результатом самосгорания” – горсточкой мертвого пепла».

Иванов испытывает Прустом русскую литературу. И результат его «радиохимического» анализа удивляет:

«Прустом можно пробовать “устойчивость” того или иного литературного явления – эта проба дает явственный результат. Гоголь, например, и в соседстве с Прустом “остается” целиком. Остается Лермонтов, Тютчев. А вот с Толстым, на глазах, “что-то делается” – как-то Толстой перестает “сиять”, вянет, блекнет.

Неприятное зрелище – тем более неприятное, что чувствуешь, что не в литературном превосходстве тут дело, а в чем-то поважней».

Но есть величины, которые равнодушны ко всей физике и химии:

«Пушкин – тот продолжает сиять, – ледяным холодом “звезды Маир” – которой нет дела до земли и до которой земле тоже мало дела».

Последний абзац анкеты:

«При чтении Пруста иногда кажется, что то, что он описывает, совершенно не важно, не существенно, случайно, и единственный смысл этого тягучего, бесконечного повествования только в том, чтобы продолжать во что бы то ни стало, не “разорвать цепь”, не разъединить контакт с чем-то, с кем-то. И Пруст, в своей пробковой комнате, над своими рукописями, на одре смерти еще что-то записывающий и исправляющий, – кажется несчастным медиумом, который лежит в трансе, весь потрясаемый идущей через него неведомой (и ему самому неведомой) стихией».

Вместе с отсылкой к стихотворному циклу Сологуба («Звезда Маир») о цветущем, пусть и мертвом, неживом, мире за пределами нашей скудной земли, слова о «несчастном медиуме» отражают ивановское ощущение эмиграции. Для поэта литература и есть тот ток, сила которого приводит к механическим судорогам, оптимистически принимаемым за проявление жизни организма. Череда транслируемых картин в сознании – признак агонии. Великая русская литература обольстила, «растлила» сознание, заменив собой действительность, а потом холодно отстранилась. И космическое совершенство Пушкина – знак ледяного равнодушия. Оставшись наедине с миром, голый русский человек огляделся и по-волчьи обреченно завыл на «звезду Маир».

Кстати, свое мнение касательно Пруста, помимо прочих, высказали два хорошо известных писателя: Набоков и Шмелев. Я не думаю, что их появление среди анкетируемых – случайность. Иванову явно доставило наслаждение загнать под одну обложку (которую он сам и нарисовал) и первого, и второго. Главным «блюдом», конечно, был Набоков. Нужно сказать, что набоковский текст о Прусте бледный и какой-то округлый. На первый вопрос: «Считаете ли Вы Пруста крупнейшим выразителем нашей эпохи?» следует уклончивый ответ:

«Мне кажется, что судить об этом невозможно: эпоха никогда не бывает “нашей”. Мне неизвестно, в какую эпоху будущий историк нас ухлопает и какие найдет для нее приметы. К приметам, находимым современниками, я отношусь подозрительно».

С не меньшим подозрением отвечает Набоков и на вопрос о влиянии Пруста на русскую литературу:

«Литературное влияние – темная и смутная вещь. Можно себе, например, представить двух писателей, А и В, совершенно разных, но находящихся оба под некоторым, очень субъективным, влиянием Пруста; это влияние читателю С незаметно, так как каждый из трех (А, В и С) воспринял Пруста по своему. Бывает, что писатель влияет косвенно, через другого, или же происходит какая-нибудь сложная смесь влияний и т. д. Предвидеть что-нибудь в этом направлении нельзя».

Писатель отделался аккуратными, ни к чему не обязывающими словами. Мы можем смело утверждать: Набоков изначально отнесся с осторожностью к предложению написать в журнал, который затеяли его недруги.

История отношений Набокова с «Числами» на этом не заканчивается. В письме Вишняку от 25 июня 1930 года он не без удивления рассказывает:

«Забавная вещь – редакция “Чисел” прислала мне опять какую-то анкету, с любезным письмом, все честь честью…»

Можно предположить, что Иванов хотел продолжить свою игру с писателем, прибегнув к полюбившемуся ему приему. Номер не прошел, хотя Набоков во втором номере «Чисел» все же присутствует. С очерком «Прокофьев» в журнале выступил Николай Дмитриевич Набоков – двоюродный брат писателя.

В отличие от молодого, но по-шахматистски осторожного автора «Защиты Лужина», Иван Сергеевич Шмелев не стал прятаться за пустыми словами, высказавшись прямо и недвусмысленно по всем пунктам анкеты:

«Пруст не может считаться крупнейшим выразителем нашей эпохи. Действие его “В поисках утраченного времени” относится к прошлому, лет 30–40 назад. Утонченно порочный “свет”, изображенный им, – “мир аристократии” – разве уж так похож на современный?»

Разобравшись с актуальностью Пруста, писатель переходит к вопросу об его влиянии на русскую литературу. А влиять оказывается уже поздно, так как у нас есть свой Пруст. Выбор Шмелева, мягко говоря, неожиданный:

«Если бы знатоки и высокоценители Пруста, – я не всего его знаю, но с меня будет, – попробовали почитать нашего М. Альбова, школы Писемского и отчасти Достоевского, например, “Юбилей” или “День да ночь” – в трех, кажется, книжках, “Глафирин сон”, “Конец неведомой улицы”, – они, быть может, нашли бы там не менее тонкий и “пространный” – напоминает Пруста! – стиль, с длиннейшими и разработанными периодами, с мельчайшими подробностями рисунка, до тончайшего кружева, с редкостной силой изображения внешнего и внутреннего лика, – и столь же утомляющий».

На первый номер «Чисел» откликнулись многие. Среди прочих выступил и Ходасевич. 27 марта «Возрождение» печатает его отзыв на появление нового журнала. Критик пишет в привычной для него «кислой» манере. Его не устраивает отсутствие настоящего «программного документа», в котором бы последовательно и четко излагалась «позиция», «идейные установки». Ходасевич прибегает к кулинарной аналогии:

«Затем высказывают они надежду, что и вокруг “Чисел” возникнет “что-то вполне новое и ценное”. Иными словами: они составляют партию в надежде, что идеи в ней заведутся.

Нам кажется, что высказывать такую надежду было со стороны журнала неосновательно и невыгодно. Неосновательно – потому что законы самого естества ради “Чисел” никак не изменятся: идеи не заведутся от одной лишь наличности журнала, как в горшке, сколько воду ни кипяти, не зашевелится курица. А невыгодно – потому, что одна уже такая