Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

«Для людей, знающих и любящих дарование И. Бунина-художника, было чудовищно слушать от него этот грубо антихудожественный, провинциально мефистофелевский хик самовлюбленного превосходства и превосходительства…

Эта сторона его чтения была вполне оценена присутствовавшими в зале любителями. Бунин изображал, а любители смеялись. Смачно так, благоутробно. Изобразит Бунин какое-нибудь двустишие в манере его автора и в зале то тут, то там – прыск-прыск… Разве удержишься, когда так убийственно талантливо сделано? Человек – не камень. Даже особы высокого ранга – и те смеялись. Так уж велика сила таланта.

А самому таланту лестно, что смеются: значит – пробрало! И писатель Бунин подбавлял пару. Вот он имитирует одного из старых писателей-народников, уже давно покойного. Писатель тот страдал недугом заикания. Так и от этого соблазна не удержался Бунин: стал подражать его заиканию. Сделал речевой недуг старого, чистого и честного человека предметом сильно- комического публичного аттракциона».

Автор статьи пытается усовестить распоясавшегося писателя, воззвать к великим теням, которые молчаливо выражают свое негодование:

«Бунина его литературная деятельность сводила не только со значительными представителями русской литературы, но и с ее благороднейшими и возвышенными представителями. Но вот это и характерно, что именно о них он и умолчал на своем вечере. Где-то на заднем плане его изложения проплывали тени Тургенева, Толстого, Чехова. Казалось, что вот и сам Бунин отдохнет на их образах от своей злобы и нам даст передохнуть от спертого воздуха его паноптикума уродов».

Не будем спрашивать, где и когда литературная деятельность могла свести Бунина с Тургеневым, если учесть, что автор «Отцов и детей» ушел из жизни, когда тринадцатилетний Ваня только приступил к накоплению злобы. Проблема в том, что ее запас в итоге оказался слишком большим. Писатель использовал публичное выступление в качестве трибуны для сброса злобы и ненависти. Автор заметки явно критикует Бунина с левых позиций, видя в нем сторонника «чистого искусства», презирающего все передовое и прогрессивное:

«Я в этом не сомневаюсь: были и есть среди русских писателей люди смешноватые, чудаковатые, дураковатые и даже подловатые. На все сто процентов верю Бунину, что вот у этого знаменитого поэта- переводчика с еврейской фамилией была слишком длинная борода (мог бы подстричь!) и что тот писатель народник, что заикался, мог бы поменьше кукситься на Тугана-Барановского и не злоупотреблять татарской половиной его двойной фамилии. Что среди писателей, в том числе и “передовых”, могли быть и были люди с большими человеческими слабостями, что у выдающихся людей выдающимися являются не только их достоинства, но часто и их недостатки – это известно было даже тем восторженным и радикальным курсисткам, которые так раздражали Бунина во время оваций, устроенных ими длиннобородому радикально-гражданскому поэту».

Воспоминания Бунина о Горьком успешно пересекают черту, отделяющую мизантропию от обыкновенной клеветы.

«Вообще, знания того, о чем никто не знает, Бунин обнаружил бездну. Сенсационнейшее место его чтения относится к Горькому. Мы узнали, что этот бездарный автор “Песни о соколе”, “Буревестника” и тому подобных омерзительных произведений сразу же произвел на Бунина невыносимо отталкивающее впечатление. Почему Горький снискал себе своим творчеством мировую славу, Бунин отказывается понимать. Он процитировал вот этого “Сокола” и было в самом деле непонятно: люди, что ли с ума сошли, что читают такую бездарь и восхваляют такую бездарность? Весь мир обманул Горький, но, конечно, его, Бунина, не обманешь. Бунин знает, отчего Горькому удалось обмануть весь мир. Дело в том, что Горький присвоил себе фальшивый паспорт босяка, перекати-поле. Этот фальшивый паспорт и помог ему сделать такую головокружительную карьеру».

Писатель покусился и на святое для каждого правого меньшевика, а может быть, даже и для центриста – февральскую революцию:

«Закончилось чтение картиной Петербурга в дни февральской революции. Мрачной тенью легло на эту картину такое событие из жизни Бунина: рядил он в Петербурге извозчика, а извозчик тот заломил такую ни с чем несообразную (разве что только с революцией!) цену, что вот, спустя 13 лет, Бунин все опомниться не может и “с сердцем” рассказывает об этом на большом публичном собрании. Ах, этот роковой в русской истории и историографии, классический Ванька».

Текст «В. И. Талина» явно выбивается из привычных для «Чисел» публикаций: стилем, звучанием, эстетикой. Подобный отзыв мог появиться в условно «левой» прессе, в тех же «Днях» Керенского или изданиях более мелкого масштаба. Для чего он помещается в эстетском журнале молодых русских литераторов, далеком от обсуждения «общественно значимых вопросов»?

Интересно, что именно за нездоровый аполитизм критиковали «Числа» весьма известные лица. В этом же сдвоенном номере печатается статья Гиппиус (под псевдонимом Антон Крайний) – «Литературные размышления». Первая ее часть имеет прямое отношение к Иванову. В ней старший друг поэта говорит о только что вышедших «Розах». Бунин, помнится, высказался о сборнике Иванова энергично и нелицеприятно. Рассуждения Гиппиус местами интересны. Обращается внимание на отчетливое антиноваторство бывшего юного кубофутуриста, примкнувшего затем к не менее прогрессивному эгофутуризму. Для того, чтобы в 1930 году назвать свою книгу «Розы», требуются или полное отсутствие вкуса, или соображения более высокого поэтического порядка:

«В течение всех последних десятилетий (о самом последнем не говорю) наши стихотворные “новаторы”, даже не совсем плохие, панически боялись “соловьев”, “роз” (особенно роз) “голубого” (просто голубого) моря и всего такого. А между тем море осталось голубым, соловьи из поэзии (настоящей) не думали, оказывается, улетать, и розы в стихах Георгия Иванова цветут».

Иванову удалось с помощью «роз», «соловьев» и «голубого моря» вернуться к тому, что и составляет сущность поэзии:

«…Поэзия не умещается в “литературе”, не сливается с ней вполне; что-то еще несет в себе, не “от литературы”; живет и за ее гранями. Поэзия – не иногда, а всегда говорит нам о “последних вещах”; и язык ее, кажется, единственный, на который ближе всего переводится человеческое ощущение этих “последних вещей”: жизни и смерти, любви и отчаяния, гибели и спасения…»

Гиппиус, будучи, мягко говоря, средним поэтом, понимала, что такое поэзия. Но произнеся правильные и точные слова, она все-таки сваливается в привычное дурновкусие, когда начинает рассуждать об отсутствии воли в поэзии Иванова. Понятно, что она не сомневалась в наличии этого качества в собственной поэзии:

«Трудно сказать: может быть чистый лирик по существу связан с пассивностью, с безволием, и есть в нем “ущерб, изнеможенье”… А может быть поэт-лирик наших дней, видящий вечное сквозь призму нашего времени, и должен быть таким: бездумно-пассивным, испуганно-нежным и слабым, легким-легким, как цветочная пыль, исчезающая в голубом