Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

И особенно синяя

(С первым боем часов…)

Безнадежная линия

Бесконечных лесов.

Стихотворение сохраняет себя полностью, мелодия оказывается сильнее отдельных слов. В поэзии Бунина подобное невозможно. Время показало, что Иван Алексеевич ничего не забыл и не простил. В марте 1953 в письме эмигранту «второй волны» Леониду Ржевскому он вновь проходится по «шарлатану»:

«Что слышно насчет нобелевской премии нынешнего года? В Париже уже много кандидатов на нее: босяк Георгий Иванов со своими стишками (автор самой мерзкой в мире книжки “Распад атома”), а главное – /…/».

Понятно, что отточиями адресант скрыл нелицеприятное определение сексуальных пристрастий Иванова. Интересно, в адрес Адамовича подобных инвектив не звучало. Нобелевский лауреат при всей своей капризности хорошо понимал устройство и законы литературного мира.

Вернемся к литературным изысканиям «любителя прекрасного». Он переходит к критике критика. Объект его пристрастного интереса – Владимир Вейдле. «Любителем» отмечено, что Вейдле предельно строг в своих оценках, хотя не всегда понятно, что он хочет сказать. Следует цитата, подтверждающая вывод:

«Быть может, это теперь яснее, хоть именно потому, что это правда, это так трудно объяснить, именно потому, что мы все так близки к нему, нам трудно его показать друг другу».

Далее:

«Как тоже должно быть известно тем же читателям того же Вейдле – изо всех писателей эмигрантских и советских полностью удовлетворяют его только двое, а именно г-жа Берберова и г-н Ходасевич, которые и являются тем ничтожным исключением, на которое мы указывали выше. Только для этих двух писателей, по всякому поводу, а порой и без всякого повода, критик находит на своей, обычно суровой, критической палитре краски нежные и радужные».

Как того и требуют высокие принципы искусства, необходимы оттенки. Именно их ищет «любитель прекрасного» в прозе г-жи Берберовой и г-на Ходасевича. Красоты находятся в романе Ходасевича «Державин»:

«…Медленно ехала Екатерина. Опускаясь, вечернее солнце, солнце Петербурга, светило ей прямо в лицо, благосклонное, с тонким носом, круглеющим подбородком и маленьким жирным ртом. Распущенные волосы, схваченные бантом у шеи, падали из-под треуголки до лошадиной спины».

С недоумением указывает «любитель» на «лошадиную спину матушки Екатерины» – плод отчаянного генетического эксперимента, невольно заставляющий вспомнить трещащих коров Ивана Алексеевича. Настает очередь и романа Берберовой «Первые и последние»:

«Приводим для наглядности две фразы из сцены, где объясняются “он” и “она”.

Она:

“…угрюмо отвернулась, ресницы ее скрипнули по подушке”.

Он:

“…Последние слова слились у него во рту в кашу”».

Номер вызвал оживление у читающей публики. Настоящий Александр Кондратьев вынужден был отреагировать на приписанный ему скандальный текст. Опровержение поместили в «Возрождении». 23 октября газета печатает письмо поэта:

«Убедительно прошу вас не отказать в напечатании на страницах “Возрождения” о том, что помещенная за моей подписью в № 2–3 журнала “Числа” статья “К юбилею В. Ф. Ходасевича”, написана не мной, и я протестую против того, чтобы фамилией моей (которой я подписываю свои произведения более 30 лет) пользовались, как псевдонимом, другие лица».

Текст сопровождался примечанием:

«Как и следовало ожидать, А. А. Кондратьев, почтенный писатель… <…> оказывается непричастным к авторству упомянутой статьи, содержащей ряд инсинуаций и передержек. Пользование чужим именем в качестве псевдонима есть прием, недопустимый в порядочном литературном органе. То обстоятельство, что материал помещен в отделе “Свободная трибуна”, не меняет дела. За весь материал, помещаемый под псевдонимом или вовсе без подписи, моральная и литературная ответственность всегда и всецело падает на редакцию – в данном случае на госпожу Манциарли и г. Оцупа».

Естественно, что «моральная и литературная ответственность» падала не на редакцию, а на подлинного автора юбилейной статьи.

Я хочу остановиться еще на двух материалах номера. Бунин сетует на свое косвенное участие в журнале. Итак, вопросы «Чисел»:

«1. Считаете ли Вы, что русская литература переживает в настоящее время период упадка?

2. Если да – в чем Вы видите признаки этого явления и

3. каковы его причины?»

Бунин и Алданов не увидели ни самого кризиса, ни его признаков. Ответ Марка:

«Не вижу признаков особого упадка в современной русской литературе. И в эмиграции, и в советской России есть немало талантливых писателей, и они много работают, несмотря на очень тяжелые условия: у них невыносимый гнет и бытовой ад, у нас “оторванность от почвы” и отсутствие издательств, у них и у нас всякие материальные трудности.

Нового Толстого, разумеется, нет, но Толстые рождаются раз в тысячелетие».

Не менее оптимистичен и Бунин:

«Вопрос: – “Переживает ли русская литература в настоящее время упадок?” – подразумевает, очевидно, под “настоящим временем” последние пять-десять лет. Но можно ли, говоря о жизни литературы, принимать в расчет столь малые сроки?

Во всяком случае, упадка за последнее десятилетие, на мой взгляд, не произошло. Из видных писателей, как зарубежных, так и “советских”, ни один, кажется, не утратил своего таланта, – напротив, почти все окрепли, выросли. А кроме того, здесь, за рубежом, появилось и несколько новых талантов, бесспорных по своим художественным качествам и весьма интересных в смысле влияния на них современности».

С Буниным связан и еще один материал «Чисел». Объемный текст «Литератор Бунин об остальных» принадлежал некоему «В. И. Талину» (как вы помните, Бунин перечислил ряд имен, которые должны вызывать чувство стыда у главного редактора «Чисел»). Так вот: за невзрачным псевдонимом «В. И. Талин» скрывался Семен Осипович Португейс – журналист с богатым политическим прошлым, в котором значились и участие в одном из съездов РСДРП, и последующая борьба с большевизмом. Португейса относили к правым меньшевикам. Российская политическая мысль того времени очень любила подробные классификации. Правые меньшевики, по законам логики, вроде как должны были смешаться с левыми кадетами, но, по законам таинственной политической алхимии, сохраняли свою духовную чистоту и непорочность. Итак, правый меньшевик Семен Осипович Португейс отправился на литературный вечер Ивана Алексеевича Бунина, который состоялся в Salle Gaveau 13 апреля 1930 года. Там писатель читал отрывки из своих воспоминаний.

«В течение двух часов читал знаменитый русский писатель, Иван Бунин, из тетрадки злобную запись злобных чувств и злобных мыслей о больших, средних и малых деятелях русской литературы. Читал из тетрадки превосходно, язвительно, артистически-колко, с “выражением”, паузами, ударениями, замедлениями, ускорениями, повышениями, понижениями, всем скорбным инструментарием разоблачителя, которого не проведешь, нет, не проведешь, потому что этот профессионал запойного разоблачительства все видит “насквозь”, потому что он дьявольски пронзителен и проницателен, потому что у него не глаза, а рентгеновский аппарат, который ничего не видит снаружи, а все только внутри, только внутри, хоть ложись да помирай».

Автор вышеприведенного текста понимает: подобная злоба Бунина должна иметь какое-то объективное, социальное объяснение.