Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Во второй части статьи начинается разговор о политике. Автора беспокоит ее дефицит на страницах «Чисел». Гиппиус напоминает, что политика шире своего привычного понимания, и в духе писателей-народников, о которых так нехорошо отзывался Иван Алексеевич, говорит о ней как о «вопросе о жизни». Увы, руководство журнала не всегда понимает эту тонкую диалектическую связь. Но так как «Числа» печатают и ее, и Дмитрия Сергеевича, то Зинаида Николаевна сохраняет оптимизм в отношении издания:

«Если группа русских людей, близкая журналу “Числа”, не дала еще, со своей стороны, никакого ответа на вопрос – то вряд ли потому, что не может им заинтересоваться. Я думаю (или хочу верить) что она просто еще не успела выработать в себе ясное к нему отношение. Когда это будет – будут и ответы».

Подобная половинчатость в оценке «Чисел» и его авторов объясняется самой Гиппиус в письме к Адамовичу от 9 января 1930 года:

«Под тяжестью “Чисел” – медленно и явно гаснет “Лампа” (чтобы там Оцуп не говорил). Но, вытягивая из Лампы дух, “Числа”, по-моему, не одухотворяются сами, не зажигаются; во всяком случае – не зажигают меня. Оцуп бредит каким-то “новым” искусством (с Сергеем Горным и т. п.!), réunion у Манциарли; и довел до исступления Дм. С-ча, чтобы он выступил где-то (на вечере “Чисел”) с экспромтной речью по-французски (!) о Розанове (!!)».

Гораздо веселее тема политики прозвучала на вечере «Чисел», который прошел 12 декабря 1930 года в зале Дебюсси. Тема вечера – «Искусство и политика». Отчет о мероприятии помещается в четвертом номере. Традиционное место председателя собрания занял Георгий Иванов. В качестве хедлайнеров выступили Гиппиус, Мережковский и Милюков. От «Чисел» выступал Оцуп, предложивший отказаться от излишнего академизма при обсуждении темы. Неважен стиль обсуждения: классический или свободный. Выступление Оцупа предполагало известную выдержку и человеколюбие аудитории. Из воспоминаний Одоевцевой:

«У Оцупа совсем особая манера произносить речи с эстрады. В обыкновенной жизни он говорит гладко, легко, просто и ясно, не обнаруживая никаких речевых недостатков. Но на эстраде все меняется коренным образом. Он весь как бы тяжелеет, кроме рук, принимающих большое участие в его выступлении. Они грузно и энергично упираются в стол, будто выдавливая из него странный длительный звук э-э-э, прерывая старательно отчеканенные фразы. Выражение лица напряженно-мучительное, жилы на шее надуты – нелегко даются ему эти выступления.

Я недоумеваю: к чему так мучить себя? Лавров ему его выступления не приносят. Слушать его тяжело».

Тем не менее Николай Авдеевич выступать любил:

«Нельзя ясно разграничить области искусства и политики, но требовать первенства над всем, что человек может делать, и в том числе над искусством, политика может лишь в момент всеобщей катастрофы. Как ни страшно то, что мы переживаем, в настоящий момент создалась атмосфера, при которой законно и возможно уделять искусству внимание и силы».

К сожалению для Оцупа, старшее поколение не понимает и не принимает тезиса об автономности искусства, хотя и внешне с ним соглашается:

«Виднейшие из политиков эмигрантов, напр. П. Н. Милюков, соглашаясь с “Числами” в этом, расходятся с ними в понимании задач искусства. Искусство “Чисел” они склонны упрекать в аморальности и упадочничестве».

Слово берет Гиппиус и заявляет о связи искусства и политики, так как истина не зависит от конкретной эпохи. К дискуссии подключается и Адамович:

«Поколение, представленное “Числами”, ищет ответа на важнейшие вопросы бытия. Оно чувствует обязанность напомнить о темах, забытых сейчас в России: смерть, Бог, судьба… Оно, может быть, и не религиозно, но знает о месте религии в культуре. Не говоря о России, оно помнит о ней, и не занимаясь политикой, все же участвует в ней».

После этих слов Иванов объявляет перерыв. Во второй части возмутителем спокойствия выступил вроде бы респектабельный и далекий от актуального искусства главный редактор «Последних новостей». Он заявил, что не видит особой разницы между Мережковскими и числовцами:

«Как те, так и другие являются представителями неоромантизма, отрыва литературы от жизни и реальных ее интересов. Русская литература периода классического, до Толстого включительно, была периодом реализма. Его сменил период романтический или период “символизма”. Сейчас, в то время, когда в России литература возвращается к здоровому реализму, здесь в эмиграции часть литераторов, в частности те, которые сотрудничают в “Числах”, продолжают оставаться на позициях отрыва от жизни».

П. Н. Милюков считает позиции, занятые сотрудниками «Чисел», и старшими и младшими, позициями прошлого, а не будущего.

Нужно сказать, что выступление Милюкова явно произвело впечатление на публику. На сцену выскакивает разгоряченный Мережковский. Формально он отвечает Милюкову, но связи с дерзкими заявлениями бывшего лидера кадетов особо не просматривается. Типическая для Дмитрия Сергеевича ситуация. Он начинает с громкого заявления о своей родословной:

«Наш отец Достоевский, Бодлер – только грязные пеленки… Круг идей Достоевского не пережить Путь Достоевского есть путь связи искусства с политикой и христианством.

Оправдание “Чисел” в их скрытой религиозности. Мы можем говорить о том, о чем в России говорить нельзя. В России литература прекратилась. Там где нет свободы, нет искусства».

После слов о свободе и искусстве начались выкрики с мест. На фразу Мережковского реагирует уже известный нам поклонник Александра Сергеевича:

«Г. Адамович (с места) – А Пушкин?

П. Н. Милюков (с места) – К чести русских писателей литература в СССР существует.

Д. С. Мережковский – При самодержавии была хоть сравнительная свобода, а теперь в России царит смерть. Если в России и есть еще таланты, то грош им цена. Нельзя говорить об успокоении. Это стыдно.

Речь Мережковского вызывает в публике движение. Раздаются возгласы с места.

Н. А. Оцуп, отвечая Мережковскому, решительно протестует против его тона и против такого понимания позиции “Чисел” – Что сейчас нужно делать?

Д. С. Мережковский (с места) – Надо биться головой об стену.

П. Н. Милюков (с места) – А какой результат?

3. Н. Гиппиус (с места) – Я на это не согласна.

Н. А. Оцуп не понимает пренебрежительных слов Мережковского о Бодлере – Где же стремление русской культуры быть вселенской?

П. Н. Милюков (с места, оборачиваясь к Мережковскому) – Да ведь это он Бодлера в люди вывел».

С удовольствием приведу заключительные строчки отчета о мероприятии:

«При большом оживлении в зале и на эстраде, председательствующий Георгий Иванов закрывает собрание».

Если читатель спросит по поводу хармсовской реплики Гиппиус, то ее природа раскрывается в мемуарах Одоевцевой:

«– Нет, Димитрий. Я не согласна! – вдруг громко, капризным тоном заявляет она, прерывая страстную тираду Мережковского.

“Я не согласна” – фраза, наиболее часто – кстати или не совсем кстати – произносимая ею. Утилитарная, ширпотребная фраза, паспарту. Ее разговоры часто начинаются именно с нее:

– Я