Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

одно время возникает опасность как бы вторичной несправедливости по отношению к поэту – вслед за продолжительным периодом равнодуший и непонимания возникает опасность переоценки значения его творчества, вплоть до такой очевидной нелепости, как приравнивание ценной и высокополезной, но скромной по своей природе поэзии Ходасевича чуть ли не к самому Блоку».

Финал текста, как и следовало ожидать, убийственен:

«Именно так – теплым признанием скромных заслуг, заслуженным, прочным, чуждым неуместных фанфар, было отмечено торжество недавнего юбилея. И знаменательно искренне и верно прозвучали слова самого юбиляра в ответ на речь одного из приветствовавших его: “Мы люди маленькие, наша задача – охранять русский язык”.

Маленькие люди творят великую культуру! Творя в меру своих сил скромное, но ценное и высокополезное дело, такие поэты, как Ходасевич, не меньше нужны в литературе, чем большие таланты, “жгущие глаголом сердца”. Они действительно охраняют русский язык, действительно берегут великие, созданные другими, ценности, и в этом смысле будет и правильно и справедливо – рядом с блистательным именем Блока сохранить в истории литературы и скромное имя Ходасевича».

Замечательный текст «А. Кондратьева» еще не последний «привет» от Георгия Иванова. Вслед за юбилейным текстом идет «Букет любителя прекрасного на грудь зарубежной словесности». Согласно доброй традиции, он подписан «Любитель прекрасного». На этот раз разбираются последние публикации «Современных записок». Тут стрельба ведется веером. Текст разбит на маленькие главки. Первая мишень – Федор Степун и его философский роман «Николай Переслегин», представленный в главке, названной «Диалектическое качание». Иванова огорчает, что хвалят роман преимущественно немцы. По мнению критика, объясняется это текстом романа. Георгий Владимирович приводит примером такой перл:

«Только твоя мудрая рука сможет остановить диалектическое качание обезумевшего в моей душе маятника».

Поистине, понять подобное могут только немцы!

Разобравшись с прозой отечественного неокантианца германского происхождения, «любитель» для соблюдения баланса замахивается на автора, которого трудно обвинить в иноземном происхождении. Главка текста имеет название «Чья бы корова трещала»:

«Настаиваем, что именно так надо выражаться, если не желаете заслуживать справедливого обвинения в покушении на русский язык и в подрытии священных устоев. Правда, прежде было принято думать, будто бы коровы мычат, но ныне вполне выяснилось, что это просто пошлая выдумка коверкающих родную речь инородцев и лиц податного сословия. Сомневающихся отсылаем к собранию стихов почетного академика и потомственного дворянина И. А. Бунина, где ясно сказано:

В кустарнике трещат коровы

И синие подснежники цветут».

Сделаем очередное отступление. Почетный академик и потомственный дворянин проявил несвойственную для него кротость и лишь посетовал в письме Адамовичу 15 октября 1930 года:

«А еще сообщаю Вам, что получил “Числа”, и очень жалею, что участвую в них даже так косвенно – ответом на анкету: в них оказалось не мало просто позорного. Как не стыдно Оцупу за Яновского, за Талина и за того остряка, что Кульмана называет Пульманом, а меня язвит потомственным дворянством, как в блаженные времена Редьки и Коробки из “Русского богатства”! А еще европейцы!»

Испытывая судьбу, Иванов отправляет весной 1931 года Бунину свой новый сборник «Розы». Вера Николаевна – верная во всех смыслах супруга Бунина реагирует на «Розы» дневниковой записью в праздничный день 8 марта:

«Георгий Иванов прислал свои “Розы”, два экземпляра. Кажется, Гиппиус с Мережковским преувеличивают в нем поэта. Все у него перепевы. Да и нельзя не переоценивать круговой поруки. Он ее, она – его. Он приводит их мысли, – значит, большой поэт! Груб Осоргин, но во многом прав, – кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку, но, вероятно, это было испокон веку и будет до конца его, таково человеческое сердце, и напрасно все сваливают на эмиграцию. Что было с Андреевым, Горьким… Арцыбашевым. Что писали о них критики их, но никто не устоял перед лицом времени, а потому, пожалуй, пусть хвалят. Хуже, когда ругают, так как портится печень у писателя, поэта физически, и возникает злоба душевно».

Принялся за чтение «Роз» и сам Иван Алексеевич. Как водится, он оставляет на страницах пометки и надписи в фирменном энергичном стиле. Характерна реакция на великое стихотворение Иванова:

Это только синий ладан,

Это только сон во сне,

Звезды над пустынным садом,

Розы на твоем окне.

Это то, что в мире этом

Называется весной,

Тишиной, прохладным светом

Над прохладной глубиной.

Взмахи черных весел шире,

Чище сумрак голубой —

Это то, что в этом мире

Называется судьбой.

То, что ничего не значит

И не знает ни о чем —

Только теплым морем плачет,

Только парусом маячит

Над обветренным плечом.

Бунин откликается просто и от души: «Совершенно идиотский набор слов – как всюду». Наверняка ему не понравилось чрезмерно частое использование местоимения «это». Бунин не почувствовал стихотворения. Его натура не понимала и не принимала никакой метафизики. Писатель видит лишь намеренный туман и явное жульничество. Подтверждение своему диагнозу он находит в стихотворении:

В сумраке счастья неверного

Смутно горит торжество.

Нет ничего достоверного

В синем сияньи его.

В пропасти холода нежного

Нет ничего неизбежного,

Вечного нет ничего.

Сердце твое опечалили

Небо, весна и вода.

Легкие тучи растаяли,

Легкая встала звезда.

Легкие лодки отчалили

В синюю даль навсегда.

Автору этих прелестных строк дается определение – «шарлатан». Общим выводом по поводу сборника можно считать слова Бунина: «И все одна и та же жалкая нотка. И все – тишина, весна, звезда, лед». «Ноту» эту современники Иванова назвали «парижской». В отличие от будущего Нобелевского лауреата, они услышали в ней настоящую музыку. Запись в дневнике Ирины Кнорринг от 14 февраля 1928 года:

«И особенно синяя

(С ранним боем часов)

Бесконечная линия

Бесконечных лесов.

Юрий, конечно, понял и сказал мне, почему, когда я читаю Георгия Иванова, он лжет, что не любит его: потому, что тогда грустно и безнадежно хочется повторять его стихи».

Кнорринг цитирует стихотворение по памяти, допустив в нем две ошибки, но они не влияют на наше восприятие.

Синеватое облако

(Холодок у виска)

Синеватое облако

И еще облака…

И старинная яблоня

(Может быть, подождать?)

Простодушная яблоня

Зацветает опять.

Все какое-то русское —

(Улыбнись и нажми!)

Это облако узкое,

Словно лодка