Россия и Европа 1462-1921. Европейское столетие России 1480-1560 - Александр Львович Янов

монарху... перешло на всю систему отношений в России» и «князь или боярин падали ниц перед великим князем», требуя «такого же холопского подчинения от своих вассалов». Сильно лив самом деле отличаются эти утверждения от знаменитой фразы основоположника евразийства князя Николая Трубецкого, что «так называемое освобождение от татарского ига» свелось к перенесению ханской ставки из Сарая в Москву?

Действительная проблема тома VIII, однако, в другом. В том, что его авторы отчаянно противоречат сами себе. Посреди всех их утверждений о «холопском подчинении вассалов» они неожиданно замечают: «Не надо думать, что... власть великого князя была абсолютно неограниченной. Существовала Боярская дума... Довольно значительной была власть наместников на местах. При Василии III сложилась и система местничества, с которой было тяжело бороться даже великому князю». Мало того, оказывается вдруг, что неизвестно каким образом сложилось в этой «евразийской державе» и сословное представительство. И объясняется, что это «когда монарх правит совместно с представителями сословий». В свою очередь это, оказывается, «говорило о зарождении первых признаков гражданского общества в России, т. е. такого общества, когда сословия получают доступ к влиянию на решения властей». Как, однако, увязывают авторы «холопское подчинение» с «сословным представительством» и тем более с «признаками гражданского общества» — для меня загадка.

Но и это ведь еще не всё. Под влиянием сословий «пришел конец безобразиям кормленщиков, этих насильников, вымогателей и взяточников, кормления были отменены, а на место кормленщиков пришли органы местного земского самоуправления. Отныне все дела вершили выборные люди... черносошные крестьяне сами выбирали своих управителей — старост и целовальников. Такие же порядки были введены в городах, среди посадского населения».

Это в какой же стране, помилуйте, происходило? Неужели в той самой, чью «холопскую» политическую культуру, заимствованную из «ближних восточных деспотий», только что так выразительно живописали нам те же авторы? Боюсь, читатель так уже безнадежно теперь запутан этой фантасмагорической эклектикой, что придётся нам самим распутывать её в Иваниане.

Правда, о главном, о пункте 98 Судебника 1550 года, на 800 страницах тома VIII — ни слова. Но ссылка на позднейшую жалобу Ивана Грозного, адресованную уже не существовавшему Правительству компромисса, каким-то образом уцелела. А в ней, между прочим, упрек бывшим министрам, что сами они «огосударилися, как хотели, а с меня государство сняли. Словом яз был государь, а делом ничем не владел».

Ничего себе «царство холопов», где царь ничем не владел! Так чем же в таком случае была Москва до рокового момента, когда «Иван, прозванный Грозным, установил жестокую личную диктатуру»? Была она «евразийской державой», где «князь или боярин падали ниц перед великим князем» или европейским государством с «сословным представительством» и «признаками гражданского общества»?

Вот же где на самом деле загвоздка. Ибо не дает на неё ответа том VIII, в котором безнадежно смешано и то и другое — великий дед с «кровопийственным» внуком, сословное представительство с поголовным холрпством, местное самоуправление с «восточным деспотизмом». Исчезла динамика, исчезла борьба между традицией вольных дружинников и холопской, патерналистской, исчезла живая драма тех решающих лет.

Я понимаю, что том VIII — официозное, подарочное издание, (в нём даже нет именного указателя, но зато открывается оно портретом президента Путина). Но ведь и честь надо знать. Все-таки марка (или бренд, как сейчас сказали бы) академического института к чему-то обязывает. Можно ли представлять миру постсоветскую историографию как невероятную мешанину, претендуя при этом на подведение итогов её первого десятилетия? Или они и в самом деле так печальны, эти итоги?

Как бы то ни было, давайте все же исходить из фактов.

Главная ошибка

Выполнить завещание Ивана III и отобрать, наконец, земли у монастырей Правительство компромисса не сумело, хотя и пыталось. А. А. Зимин пишет: «Есть все основания считать творцом царских вопросов [Стоглавому Собору] Сильвестра... Анализ идейного содержания... вопросов показывает несомненную близость их составителей к нестяжателям, фактическим главой которых в середине XVI века был Сильвестр». На мой взгляд, это слишком сильное утверждение. Едва ли Сильвестр был главою нестяжателей. Бесспорно, однако, что он и впрямь был сторонником секуляризации. Поэтому, продолжает Зимин, «назревало столкновение между правительством Адашева и Сильвестра, стремившимся использовать заинтересованность боярства в ликвидации земельных богатств церкви, и иосифлянским руководством церкви, возглавлявшимся Макарием».

На Стоглавом Соборе противники встретились лицом к лицу. Можно сказать, что это и был тот самый второй штурм монастырского землевладения, который так и не успел провести в свое время Иван III. Но как же бездарно был он подготовлен!

Буквально накануне Стоглава в число высших иереев был введен нестяжатель, рязанский епископ Кассиан. Но он оказался единственным из десяти участников Собора противником иосифлян. Уже такой расклад внутри церковной иерархии предсказывал правительству — несмотря на всю резкость царских вопросов — несомненный проигрыш. Да, кадровые перестановки в иерархии произошли, но начались они лишь после Стоглава. Точно так же, как Иван III низложил после Собора 1504-го главного иосифлянского инквизитора архиепископа новгородского Геннадия, низложен был теперь Феодосий, тоже новгородский архиепископ, не уступавший Геннадию в непримиримости. Но когда? Через три месяца после рокового голосования. И лишь в ноябре 1552-го назначен был на его место нестяжатель Пимен. Тогда же игуменом Троицы назначается идеолог нестяжательства Артемий, а игуменом суздальского Евфимьевского монастыря его соратник Феодорит.

Все это имело бы смысл, если бы правительство готовило новый, третий секуляризационный штурм. Но оно его не готовило. Более того, оно не сумело помешать Макарию организовать, как мы помним, инквизиторский процесс над еретиками в октябре 1553-го, в который он искусно втянул и Артемия, и Феодорита, а заодно и епископа Кассиана, добившись их отстранения и ссылки (Артемий, впрочем, бежал из Соловецкого монастыря в Литву, где разделил с Курбским судьбу политического изгнанника). Не пришло правительство на выручку собственным идеологам. Такова была его главная ошибка.

Последствия её невозможно преувеличить. Ибо именно здесь упущена была возможность расколоть ту военно-церковную оппозицию реформам, на которую опиралась впоследствии самодержавная революция Грозного (или «установление личной диктатуры», как предпочитают называть её авторы тома VIII). Нет сомнения, что, утолив земельный голод помещиков за счет секуляризованных монастырских земель, Правительство компромисса не только насмерть рассорило бы дворянство с церковью. Оно напрочь лишило бы будущую контрреформу, как её ни назови, политической базы и таким образом сделало бы опричнину, скорее всего, практически невозможной.

Вместо опричнины могли бы в этом случае повториться «Московские Афины» 1490-х с их бурной и открытой полемикой и идейным плюрализмом. С той разницей, что на этот раз позиции утративших как монастырские владения, так и свою интеллектуальную монополию клерикалов