Гагарин - Лев Александрович Данилкин

чувствовали. Мало кто имел возможность заявить об этом вслух – но подсознательно все понимали, на что все это похоже. На что-на что? На то, что история с умершим и воскресшим существом повторилась в России.

Безусловно, никто из тех, кто, увязая в ледяной грязи, несся к месту приземления, не имел представления ни о чем подобном. Также вряд ли можно списать их ажитацию, их животную радость только на левитановское сообщение по радио о “человеке на борту”; мало ли о чем сообщают по радио; да и там ведь не объясняли самое главное – а зачем он летал в космос? Какой во всем этом смысл?

Смысл, несомненно, был, и в том числе прагматический; но невозможно ведь объяснить ликование жителей Энгельсского района прагматичностью – хотя, теоретически, они могли бы радоваться Гагарину потому, что счастливое приземление этого человека означало, что их внуки, скорее всего, будут общаться с ними посредством работающих через спутник мобильных телефонов и приезжать к ним на автомобилях, оборудованных спутниковой системой навигации “ГЛОНАСС”; или, допустим, потому, что раз Гагарин слетал и вернулся живым, то космос – покоряем, и теперь у человечества и у жителей Саратовской области тоже появился доступ к неисчерпаемой ресурсной базе; или потому, что если Солнце возьмет да и остынет, то у них будет шанс эвакуироваться куда-то еще.

Так что же, спрашивается, они почувствовали, что такое спровоцировало их бег? Что им был этот космос?

У Василия Шукшина есть напоминающий платоновский диалог рассказ “Космос, нервная система и шмат сала”, в котором двое существ в оболочках деда и внука – один скептик, второй прозелит – пытаются нащупать, в чем же состоит “космический императив развития человечества”{4}. Они приходят к поразительному ответу – исчерпывающе объясняющему ажиотаж, возникший в момент гагаринского приземления:

“– А чего они туда летают? Зачем? <…>

Ну, во-первых: освоение космоса – это… надо. <…> Мы же еще не знаем, сколько таких планет, похожих на Землю! А их, может, миллионы! И везде живут существа. И мы будем летать друг к другу… И получится такое… мировое человечество. Все будем одинаковые.

– Жениться, што ли, друг на дружке будете?

– Я говорю – в смысле образования! Может, где-нибудь есть такие человекоподобные, что мы все у них поучимся. Может, у них все уже давно открыто, а мы только первые шаги делаем. Вот и получится тогда то самое царство божие, которое религия называет – рай”.

Еще полвека назад недомолвки компетентных органов, касающиеся нюансов приземления Гагарина, вписывались привередливыми экспертами в книгу о “космической лжи Советов” самыми крупными литерами из возможных. Тот факт, что Гагарин ударился о пашню не в капсуле, а ногами, на парашюте, катапультировавшись из металлического шара на высоте семи километров, стал поводом для стигматизации как самого космонавта, так и его “хозяев”: о какая бессовестная, какая аморальная ложь. Сейчас, даже если сдуть пыль с этого мало кому интересного тома, не вполне ясно: какая, в сущности, разница, в кабине Гагарин прилетел или держался руками за стропы; прилетел же, и именно оттуда, откуда нужно.

И раз руководство космической отраслью посчитало необходимым засекретить детали – по-видимому, у них были на то важные причины: например, чтобы не открывать кому ни попадя дислокацию действующей зенитно-ракетной части. Да даже если бы и не было, а просто из стандартной советской одержимости секретностью, – все равно это ничего не меняет. Называли же в проектной документации Звездного городка общественную баню “лабораторией повышенной влажности” – ну и что?

Любопытнее – раз уж зашла речь о расхождениях между “официальным” нарративом о полете и реальностью – вот что.

Крайне маловероятно, что Гагарин – как он сам потом с улыбкой тысячу раз рассказывал – наслаждался при спуске прекрасной погодой и распевал “во весь голос, что называется, на всю Вселенную: «Родина слышит, Родина знает, где в облаках ее сын пролетает…»”{14}.

Во-первых, у него почему-то открылся не только основной, но и запасной парашют: очень опасно, резкое снижение управляемости, парашюты могут спутаться друг с другом и скрутиться.

Во-вторых, шлем его, с “СССР”, был герметичный, и тот воздуховод, по которому внутрь поступал воздух в “ракете”, при отделении от “шарика” оторвался, а клапан, через который внутрь мог поступить воздух из атмосферы, застрял где-то под оранжевым космонавтским костюмом – и в течение шести минут, дыша лишь тем, что осталось в скафандре, Гагарин судорожно пытается расстегнуться; ему помогло – точнее, его спасло – зеркало на рукаве: с его помощью он нашел в последний момент нужный тросик и открыл его{12{12; 1313; 15}15}.

В-третьих, его, и так полузадохнувшегося, на плохо управляемых парашютах, несло в студеную Волгу; между прочим, “при покидании корабля у него оторвало ранец с надувной лодкой и всеми припасами”{11}.

Неудивительно, что выглядел он во второй половине того длинного дня “каким-то расхристанным”{8}.

Вдохнув, наконец, порцию свежего воздуха, перед “окончательным” приземлением Гагарин успел приметить, что спускаемый аппарат, из которого его вышвырнуло, благополучно соприкоснулся с землей и чудом, замерев в десяти метрах от крутого откоса, не шмякнулся в реку – в километре от того, куда несло его самого, и в 280 километрах западнее, чем предполагалось и где его ожидали поисковики. Выяснится – из-за некорректной работы одного из приборов двигатель третьей ступени ракеты-носителя выключился только со второй попытки, от сигнала запасной системы, – и позже, “с перелетом”{64}. Курьез, однако, в том, что Гагарин узнал место – “железную дорогу, железнодорожный мост через реку и длинную косу, которая далеко в Волгу вдается”{10} – потому что за год до того он умудрился пройти парашютную подготовку именно здесь, под Саратовом.

“Случилось, как в хорошем романе”{30}, как сказано в его официальных воспоминаниях; что да, то да.

Из-за того, что Гагарин приземлился рядом с секретной ракетной частью – “в 2 км юго-восточнее н. п. Подгорное”, власти, от греха подальше, методично принялись наводить тень на плетень. Решение указать местом репатриации Гагарина на Землю адрес “у села Смеловка, в 26 километрах юго-западнее города Энгельса”{5} привело к тому, что это “ложное место приземления” стало “одним из символов Саратовской области”{20}. Сначала его оборудовали временным обелиском, а впоследствии отгрохали там помпезный мемориал – с уменьшенной копией вэдээнхашного “ятагана” – клинком в землю, с каменными истуканами, с барельефами двенадцати первых космонавтов, с вычеканенными портретами Циолковского и Королева и раллийной автотрассой.

Ответственные лица – выглядывавшие Гагарина “на линии Ростов – Куйбышев – Пермь”{3} – задним числом заявили, ожидаемо, что приземление произошло тютелька в тютельку в заранее подготовленном районе: “Мы, – плел полковник Борисенко, спортивный комиссар, чья задача была запротоколировать мировые рекорды, да вот беда: находившийся в 10:55 за сотни километров и от Смеловки, и от Подгорного{5}, – не отрывали глаз от неба, где с секунды на секунду должна была