Чисто Питерская Хтонь - Катерина Старк

– Так, может быть, ты сначала поймешь это? И пока займешься… Чем-нибудь полезным?

– Иди дверь открой, – отмахивается бабушка, продолжая обшаривать взглядом комнату. – Займись чем-нибудь полезным! – передразнивает ядовито и тут же забывает про внучку, зацепившись то ли за узор на обоях, то ли за что-то еще, что видно только ей.

Лера устало качает головой и идет открывать дверь. Знает, кто пришел, а все равно не торопится. Что-то тормозит. Предчувствие, что ли?

– Так тупо, – под нос бурчит, злится на себя и свою интуицию Лера. Открывает дверь и тут же улыбается. – Почему так долго?

– Ты пробки видела? – Долгорукий тоже улыбается, но ведьму дергает то, как он медлит, прежде чем зайти.

– Эвакуацию объявили. Всех, кто может проехать через барьер. – Лера наблюдает за его выправкой ровной, как скованны движения, когда Артем ставит на пол сумку и рюкзак, снимает пуховик. – Замерз?

– От горячего не откажусь, – кивает.

И Лера вдруг понимает, что заставляет сирену в ее голове орать надсадным писком. Он избегает смотреть в глаза.

***

Часы на кухне тикают громко, и Лера концентрируется на этом ритмичном звуке. Тик. Так. Открыть крышку чайника. Тик. Так. Открыть кран. Обычно вода журчит, а тут она шипит, как самая настоящая змея. Закрыть кран. Тик. Так. Щелкнуть кнопкой. И пока чайник нагревается достать кружки, сначала рука тянется за разномастными, но одну, со щеночком и цветочком, Лера ставит обратно в сушилку над раковиной. Тик. Так. К уже стоящей слизеринской достает когтевранскую. Они обычные, белые, просто перламутровой краской на боку у одной зеленеет, у другой синеет первая буква названия волшебного факультета. У них в академии таких не делали. Тик. Так.

Артем заходит одновременно со щелчком чайника, когда на кухне, кроме надоевшего тиканья часов, ничего не остается, и Лере интересно, сколько еще выдержит. И тут же, чтобы не грузить голову, начинает трещать:

– Домашний арест – муть. Но пока проверяют, был ли умысел, виновата ли я в этом взрыве. Не автобуса, это ведь не он взорвался, а силовая линия не выдержала. Тут все и вспомнили, что идея с кристаллом моя. И плевать, что у остальных вообще идей не было…

– Да. К сожалению, это не так работает, – хмурится Артем. – Значит, не получится сходить куда-нибудь поесть.

– Даже если бы все работали. Только попробую, как домашний арест превратится в настоящий, – качает головой Лера и поворачивается к… другу? Любовнику? Или он пришел сказать, что их недофлирту конец? Но тогда зачем предлагать ужин вдвоем? Вежливость? Или издевается?

Этот хоровод мыслей раздражает сильнее невозможности выйти на улицу и хотя бы пять минут не слышать, как падают на пол куски стены, как бабушка ворчит на неизвестном языке. Хотя бы на пять минут отвлечься от постоянного, нескончаемого, осточертевшего беспокойства о ней.

– Жаль, – хмыкает Артем, – не хотелось бы с боем вытаскивать тебя из-за решетки.

И все еще не смотрит на нее ни секундочки! Невозможно терпеть.

– А теперь посмотри на меня и скажи, что происходит. Иначе у меня сейчас мозг взорвется, – она смотрит на Долгорукого, поэтому замечает, как снова напрягаются плечи. Настолько, что кажется, если он все-таки попытается поднять голову, то она пойдет трещинами, как фарфоровая. И Лера это представляет настолько ярко, что подходит близко-близко, только чтобы предотвратить страшное, неизбежное, выдуманное.

– Это долгая история.

– Сократи до сути. Одной фразой мне подойдет.

– Это вряд ли.

– Вредина.

Почему-то они оба говорят шепотом.

– Привет, московский мальчик, – и Лера улыбается, наконец-то заслужив прямой взгляд от Артема. Еще бы понимать, что она видит в этих поражающих глазах. Радость, да, но это далеко не все, – ты хочешь мне рассказать, как там в твоей московской Москве всем плевать на происходящее?

Он качает головой и отстраняется. Только сейчас Лера замечает, что они действительно чуть не столкнулись лбами, еще секунду назад. И ей неловко, ведьма передергивает плечами и, скрестив руки, прислоняется бедром к столешнице в ожидании, когда же Долгорукий заговорит.

– Ты только не пугайся, ладно? – первым делом выдыхает Артем, будто не знает, что такие слова еще не успокоили никого за всю историю человечества, но Лера собирает всю себя в кулак и сдержанно, по-настоящему очень сдержанно, кивает.

***

Артем никогда не говорил об этом, но на самом деле он помнил, как отец ушел из семьи. Семь лет. Первый класс. Сентябрь. Все еще в новинку, таинственное и непознанное. Каждый день узнается что-то новое, а тень рутины не маячит на горизонте. Еда в столовке вызывала дикий восторг. И друзья, конечно. С которыми Артем пинал футбольный мяч в тот вечер. Договоренность с мамой казалась простой: в шесть домой и за уроки. А там ужин, мультики и спать.

Но в тот день все как-то не заладилось. Мяч погрызла собака. Артем порвал кроссовок, пытаясь отобрать его. И, в конце концов, пошел дождь. Мокрые и злые мальчишки за минуту разбрелись по домам.

День, казалось, не мог стать еще хуже. С трудом отперев замок, Артем открыл дверь, а на пороге его встречала большая сумка, набитая рубашками и брюками. Поверх горы вещей лежала папина новехонькая электрическая бритва.

– Ты не можешь просто уйти к какой-то… потаскухе! – Мама плакала и кричала, а Артем никогда не видел ее в слезах, не слышал, чтобы она повышала голос. И слово «потаскуха» не попадалось ни в одной книге. – У тебя сын!

– Если бы ты только понимала, – Артем задержал дыхание, отцовский голос звучал грозно, он так, наверное, со своими подчиненными разговаривает, – хоть на секунду допустила в свою маленькую головку, что все, о чем я тебе рассказал – правда, не посмела бы назвать ее так. Люди и за меньшее огребали.

– Ты угрожаешь мне? Мне?

***

Лера не понимает, к чему он ведет.

– И что это было, по-твоему?

Что женат? Что история повторяется? Что у него есть ребенок? От подобных мыслей становится дурно, и Лера задерживает дыхание, чтобы не вывернуло.

– Официальная версия моей матери, что его приворожили. Ведьма увела из семьи, навела приворот.

– Неприятная магия. Липкая, – морщится Лера, давая понять, что думает по поводу подобных решений. Надеясь, что Артему станет от этого полегче. Успокоит, что никогда