Царь. Книга 1 - Никита Хорошев

будто налитая свинцом. Мне пришлось приложить невероятное усилие, чтобы не провалиться в чёрную, вязкую бездну беспамятства. Мысли, ещё мгновение назад бывшие чёткими и острыми, как лезвие дамасского клинка, расползались, превращаясь в липкий, бессвязный туман. Я пытался ухватиться за них, собрать воедино, но они ускользали, как дым, просачивались сквозь пальцы разума. Одно-единственное слово, последнее в спасительном перечне, билось в черепе пойманной птицей, дразнило, но не давалось в руки. Я вцепился в простыни, до боли закусив щёку изнутри, пытаясь силой воли вырвать его из мутной пелены, подступающей к самому горлу. Густое… жёлтое… привезённое с Севера… Ну же! Память, будто сжалившись надо мной, подкинула долгожданное название, и я с трудом разлепил губы, чтобы закончить., — рыбьего жира. Ложку одну. И помни: ни пирогов, ни хлеба, ни каш. Лишь то, что мною речено. Ступай. Живо.

От такого наказа даже закалённый воин вздрогнул. С трудом приоткрыв глаза, я видел, как его лицо, обычно непроницаемое, как гранит, на миг исказилось ужасом и неверием. Сок из сырой печени с кровью, тёмные, дурно пахнущие травы… В глазах верного дядьки плескалось откровенное смятение. Наверняка он думал, что я либо окончательно повредился в уме от недуга, либо, что ещё хуже, прошу приготовить мне яд.

Он было открыл рот, чтобы возразить, позвать лекаря, но осекся. Губы сжались в суровую, упрямую линию, а огромные кулаки стиснулись так, что хрустнули суставы. Он промолчал. Преданность и благоговейный страх, порождённый увиденным за неполные три недели, оказались сильнее здравого смысла. Не задав ни единого вопроса, он низко поклонился и, развернувшись на каблуках так резко, будто рвался в бой, вылетел из покоев.

Оставшись в одиночестве, в густом полумраке опочивальни, я наконец позволил себе застонать сквозь стиснутые зубы.

Мой план удался. Удар по боярской спеси и подчинение толпы сработали идеально. Но я недооценил цену. «Отложенное наказание». То, что я сотворил с Юрием и Тучковым-Морозовым на площади, не было магией из дешёвых романов, работающей из воздуха. Энергия, прана, ци — как её ни назови — не берётся из ниоткуда. Она берётся из самого организма, из базовой жизненной силы. Чтобы запустить регенерацию слуховых нервов брата и парализовать голосовые связки Тучкову, я зачерпнул напрямую из клеточной энергии этого тела. Я сжёг запасы АТФ, растратил те резервы, которые должны были питать естественный рост и развитие семилетнего организма. Я в прямом смысле слова пожрал годы собственной детской жизни ради этого «чуда».

Моё дыхание со свистом вырывалось из груди. Разум сотен прошлых жизней мог конструировать гениальные стратегии, мог выстраивать психологические защиты и терпеть адскую боль, но физика мира оставалась неумолимой. Ещё один такой фокус без многомесячного восстановления, и истощённое сердце Ивана Васильевича просто разорвётся, как гнилой пергамент. Я играл с огнём, стоя по колено в порохе. И теперь вопрос был только в одном: выдержит ли этот хрупкий сосуд ту волю, что я пытаюсь в него втиснуть, или я убью себя сам, быстрее, чем это сделают Шуйские?

Ожидание тянулось мучительно, каждая минута отдавалась глухой, тяжёлой пульсацией в висках. Я лежал с закрытыми глазами, стараясь дышать поверхностно, едва-едва, чтобы не тревожить спазмом истощённые мышцы груди, и слушал тишину.

Наконец, тяжёлая дубовая дверь отворилась. Раздался осторожный, почти неслышный стук кованых каблуков по каменным плитам и лёгкий звон посуды.

— Что-то он быстро обернулся, — с тревогой подумал я и приоткрыл веки.

Шигона вошёл один. В руках он держал широкий серебряный поднос. Дядька двигался с той особой, напряжённой аккуратностью, с которой сапёры переносили неразорвавшиеся снаряды, боясь сделать лишнее движение. Он поставил поднос на низкий столик у кровати и замер, утирая капли пота со лба рукавом кафтана.

— Всё исполнено по слову твоему, государь. Счастье наше, что на кормовом дворе студень готовили, кости с мослами с ночи в печи томились. Я велел тому вареву не остывать, а юшку слить да процедить через сито мелкое. А с травами-то лихо… Березозол на дворе, снега едва сошли, крапива со снытью ещё и не пробились. Велел я взять сушёных трав с лета прошлого, из аптекарских кладовых, токмо не знаю, осталась ли в них сила.

Я с трудом перевёл отяжелевший взгляд на серебряный поднос. Зрелище, откровенно говоря, открывалось неаппетитное, и уж точно не подобающее великокняжескому столу. Яства, достойные скорее псаря, иззябшего на охоте, чем помазанника Божьего. Любой придворный лекарь, не то что заезжий немец-аптекарь, при виде такого угощения крестным знамением бы себя осенил и велел немедля всё выплеснуть в отхожее место.

И лишь густой, ярко-алый морс из клюквы с шиповником, щедро сдобренный мёдом, выглядел почти пристойно. Он был прозрачен, светел и даже искрился в неровных отсветах пламени.

Но для меня, прикованного к кровати и почти иссушенного, все эти нехитрые снадобья, от одного вида которых здорового человека воротило бы с души, смотрелись бесценным даром. Той самой манной небесной, что ниспослал Господь израильтянам, бредущим по безводной и мёртвой пустыне.

Глава 22

В глубокой глиняной миске дымилась и дрожала, как живая, тёмно-золотистая субстанция — тот самый бульон из мозговых костей и жил, вываренный до состояния жидкого, концентрированного клея. Рядом стоял небольшой серебряный ковшик, на дне которого плескалась густая, тёмно-багровая, почти чёрная жидкость с пузырьками воздуха. Выдавленный сок сырой телячьей печени, неотличимый на вид от запёкшейся крови.

В отдельном резном кубке парил насыщенно-рубиновый настой сушёного шиповника и клюквы, от которого исходил сладковатый, дурманящий аромат липового мёда. Чуть в стороне стояла крохотная фарфоровая плошка с мутноватым, дурно пахнущим рыбьим жиром, вытопленным, судя по запаху, из щучьей печени, и чаша с отваром трав — чёрная и густая, как деготь.

— Приподыми меня, Иван Юрьевич, — прохрипел я. — Подушки под спину подбей. Да устрой так, чтоб сидел я прямо, не клонился.

Шигона споро выполнил приказ. Его сильные руки, бережно приподняли моё невесомое тело, словно пушинку.

— Сядь подле меня, — велел я ему, кивнув на дубовый табурет. — И блюди. Коли в беспамятство впаду, станешь вливать мне сие в уста по ложке. Каждый час. Не смей звать лекарей. Никаких кровопусканий и припарок их дурных. Уразумел ли?

— Уразумел, государь, — твёрдо отозвался старый воин, садясь рядом и впиваясь в меня внимательным взглядом волка, охраняющего своего щенка.

Я начал с кубка. Дрожащими обеими руками, обхватив холодный металл, я поднёс горячий рубиновый настой к губам. Сделал крошечный, детский глоток. Сладковато-кислая, обжигающая жидкость обожгла язык и горло.

— Витамин С и глюкоза, — отстранённо констатировала память медика внутри меня. Мой организм сейчас балансировал на грани рефидинг-синдрома — смертельного шока от резкого поступления пищи после