Последний пионер - Шимун Врочек

Конечно, я ошибался. Потому что наступили 90-е, Советский Союз исчез, все рухнуло, и космос резко стал никому не нужен. По крайней мере, мне так казалось. Вообще, это было для меня время болезненных открытий и разочарований, странных теорий и поминутно сменяющихся убеждений.

Вот я представлял, что перемещаюсь во времени и спасаю Ленина от выстрела Каплан, заслоняю его своим телом. «Ничего, Владимир Ильич, – прошепчу я, зажимая рану в груди. – Обычное дело. Вам еще страну поднимать». И он улыбается мне мудро, остро щурится. Я умираю, конечно, а он идет поднимать и строить. И все по плану, никакого Сталина, никаких репрессий, никакого провального лета 1941 года – только электрофикация, коммунизм и светлое будущее. И электротанки утюжат фашистские орды, не давая им двинуться дальше границы. И Ленин живет до ста лет. Мы достигли звезд, и все хорошо.

В другой момент я вдруг становился убежденным монархистом. Вот если бы тогда не случилось революции! Прости, дедушка Ленин. И все бы сейчас было хорошо, 1992 год, Россия великая держава, колбасы и жевачек завались, компьютеры «Ижъ» в каждом доме, а я иду заниматься в спортивный комплекс древним славянским рукопашным боем, который круче любого кунг-фу.

А когда я прочитал в журнале статью о царской ракете, которая была ух, на пятьдесят лет раньше королевской. И тут же представлял, что революции не было, первый человек в космосе – какой-нибудь потомственный штабс-капитан князь Гагарин-Чацкий, говорит «Поехали-с, господа», и рев дюз, старт, отстрел первой ступени (с двуглавым орлом, конечно же), отстрел второй – и вот мы на орбите, а идет всего 1921 год от Рождества Христова, на минуточку, господа. И сейчас бы, в 1992-м, уже гравилет «Цесаревич Никодим» летел бы к Альфа Центавре. И обратно. За пару недель. И золотые купола церквей светятся на терраформированном Марсе, среди яблоневых садов. И яблоки с Марса такие красивые, с белой прозрачной кожицей, сквозь которую видны зернышки… и невероятно нежные и вкусные. С легкой марсианской кислинкой.

А сейчас я вижу другое.

Я первый в роду уральских крестьян Овчинниковых-Мальгиных и Дорониных-Подшиваловых с высшим образованием.

Если бы не было революции – мы бы сейчас еще даже до орбиты бы не добрались.

Борьба систем и государств обеспечивает развитие.

Наличие государства с явно и четко декларируемой гуманитарной целью заставляет капиталистических хищников хоть немного очеловечиться. Тем больший пир они устроили на его костях.

«Лунная гонка» – лучшее, что случилось с наукой на протяжении XX века. Именно на плечах этой гонки стоит сейчас весь технический прогресс.

А космос – это мечта. И подвиг. И будущее человечества.

Наш звездолет вперед летит.

Город на песке, неразменные пельмени и светлая память

У моего друга детства и юности Андрюхи в прошлом году умер отец.

Много лет после инсульта жил он странно и однобоко, но жил. Я помню его совсем смутно: невысокий, полноватый, с залысинами, смешливый, добрый, веселый. Картавил, балагурил с нами, пацанами (но как-то смущенно и деликатно, сейчас понимаю), и много смеялся. Я Андрюху как-то спросил: вот ты высокий и худой, а отец у тебя почему-то низкий и такой… э-э, коренастый? Андрей говорит: «Я папу как-то спросил, вот как так, я высокий, а ты нет? Как так вышло? А он засмеялся и сказал, что в молодости тоже был высоким, а потом с возрастом утоптался». И мы с Андрюхой посмеялись. Смешно же сказал его отец. Родители Андрюхи к тому времени развелись, он остался с отцом, а мать уехала со старшей дочерью в Башкирию. И Андрюха переехал – до того он жил в пятиэтажке на Нефтяников, всего несколько домов от меня, а тут оказался в другом конце города, на Пермской, в «шесналке». Но продолжал ходить в нашу школу.

Я помню, были морозы, за сорок, белый пар заволок улицы, липко тащился за машинами, актированные дни, в школу не надо. Звонит Андрюха: приходи, дело есть. Я говорю: какое? С горки кататься? Солдатиков лепить? Чаи гонять? Да без вопросов!

– Не, мы переезжаем, – говорит Андрей через паузу.

– Чего?! Куда?!

И я пришел. И Пашка тоже, третий наш мушкетер. Ему еще дальше было идти, от деревяшек за «Тысячей мелочей». В сорокаградусный мороз, от которого березы скорбно стекленели и потрескивали, мы бегали вверх и вниз по лестнице и таскали с этажа какие-то вещи, коробки, узелки, плошки, чашки. Мы, дети, помогали, конечно, мелочь всякую утащить, книги по несколько штук, лампу какую, а взрослые – отец Андрея, его друзья с работы – таскали тяжелое. Мебель, что-то еще, и складывали в машину. Мы с Андрюхой и Пашкой выскакивали на улицу, разгоряченные, пар шел от нас. Мороз был страшенный. Во дворе никого не было, ни единого человека. Ледяная горка стояла одинокая и пустая.

Сложили все вещи в машину, и отец Андрея уехал на другой конец города. Нам места не хватило. Мы втроем поехали вместе с Андрюхой и Пашкой самоходом. Пошли на остановку и добрались на автобусе. Чуть не окочурились, пока его ждали. Да и в автобусе тоже был не месяц май. Приехали, а взрослые уже разгружаются. Новый дом Андрея – шестнадцатиэтажка, свежая совсем, таскать высоко, на десятый. Традиционно, лифт сломался, долго ждали лифтера.

А потом, когда все перетаскали, пили горячий чай на кухне, которая еще не была кухней.

Однажды Андрей говорит (уже позже, ближе к институту):

– Знаешь, я офигенно вкусные супы варю. Когда отец уезжает в командировку, я такие супы делаю – закачаешься, язык проглотишь.

– А отцу твоему нравится? – спросил я.

– А папа не знает.

Тут я, конечно, поразился.

– Это как?

– Я ему не говорю. А то узнает – и тогда мне всегда суп варить придется. Мол, давай, раз умеешь, вари. А так он думает, что я готовить умею только яичницу. Потому и не просит ничего готовить.

Вот это меня так поразило, что я до сих пор помню свое удивление. Продуманный у меня друг.

А потом мы, студенты, жили в Москве, и что-то никакого супервкусного супа от Андрюхи я не припомню.

Видимо, это был какой-то секретный рецепт. Для одинокого мужчины.

А еще Андрюха – из поволжских немцев, переселенных во время войны. Он говорил, что у них родственники в Германии живут. Это меня всегда тоже удивляло. Мой друг – и вдруг немец. А фамилия у него Башкирцев. Офигеть немецкая. Что-то не сходится. «Фон Башкирцефф, да?» Вот как