Последний пионер - Шимун Врочек

Рак выел его насквозь. И алкоголь.

Белые кораблики, белые кораблики

По небу плывут.

Белые кораблики, белые кораблики

Дождики везут[36].

Я сейчас вспоминаю деда и думаю: а что, если бы дед все-таки не поехал в Кунгур? Ведь все дочки пытались его удержать – и в Вартовске, и в Вологде, и в Перми. Дочки, при всей безалаберности деда Васи, его очень любили. Он был добрый. «Сват хороший мужик», – говорил дед Гоша и качал головой.

Может, и рак бы обнаружили вовремя. И пить бы дед перестал. Он ведь пил просто потому что – ну а как тут не пить?

Хотя, может, это наследственное.

Я наливаю себе чаю и думаю: привет, дед Вася. Твое здоровье. Жаль, что толком не поговорили.

Пристани корабликам,

пристани корабликам…

В небе не нужны.

Пристают кораблики, пристают кораблики

К маковке сосны…

А вот и конец истории.

Жигули, план и кукуруза

Теперь я понял. Громадье планов убивает решимость.

Однажды мы проехали на машине через полстраны от Нижневартовска до Москвы, а там и до Вологды, и обратно до Вартовска – а тогда это был непростой путь. Мы даже задержались так, что я пришел в школу 1 сентября в той же одежде, в которой ехал всю дорогу, – в футболке и маскировочных штанах, уставший и грязный, в потертых белых кроссовках. Мы с отцом подъехали к самой школе, потому что я дико опаздывал. Я зашел в класс в конце урока, а отец остался ждать в машине рядом со школой. Когда через несколько минут я вернулся, он крепко спал, и я еле смог его разбудить.

Так вот. Это было очень крутое путешествие. И я помнил всё, все детали, все повороты и развилки на карте, все, что случилось с машиной и с нами, каждый камешек, свет и запахи, как нам выбило маленькое стекло камнем, как мы пробили поддон масляного радиатора на проселочной дороге, как чудом отремонтировались в каком-то городке, как стояли много часов в очереди на заправку, а потом еще раз, на следующей. Как поехали по указателю «мост» – а моста еще не было, он только строился, и мы выбирались, рискуя застрять, с этой стройки жизни, а мимо ехали огромные самосвалы в облаках белой пыли, и я боялся, что они нас не заметят и раздавят. Как Москва поразила нас пятью полосами движения и запутанностью, как мы добирались обратно в Вартовск, а потом стояли почти сутки или больше, ожидая очереди на загрузку на ж/д платформу, как ехали на самом верху, глядя на болота, тайгу и реки из окна машины, – и это было круто.

Я думал, что помню все детали. И я их действительно помнил.

Я решил, что запишу все-все, от самого начала до возвращения в Вартовск, все наши приключения, дополню это своими рисунками, а потом привезу бабушке тетрадь почитать – и она поймет, как это было здорово. Какое это было прекрасное приключение.

И я начал писать. Вернее, прежде чем писать, я составил план, о чем писать. Я обдумывал его, мысленно строил ветвистое дерево эпизодов и приключений. План становился все больше и объемнее. Дух захватывало от того, какое будет это описание приключений. Какие сюжеты! Какие иллюстрации…

И так и не начал.

Все осталось в памяти. Не на бумаге.

И растворилось в небытии. Исчезло где-то там вдали, в тумане.

Остались только детали. Разрозненные. Солнце и блестящий асфальт в Москве, пять полос и машины вливаются в тоннель под мостом…

Запах молодой кукурузы, когда мы остановились перекусить. На краю колхозного поля, под деревьями. Было солнечно, мы сидели в тени. И смеялись.

Я помню это так ясно.

Мы развели костер и варили молодую кукурузу в кастрюле…

Сегодня миллион дней, как не стало моего отца.

X. 90-е. Тьма над Мордором

Гангстер Серега

Серега – жилистый, быстрый, загорелый, в синей клетчатой рубахе и потертых джинсах, в темных очках. В уголках глаз насмешливые морщины. Он напоминает мне Сталлоне из древнего фильма «Кобра». Особенно когда легко и изящно держит руль одной рукой и в уголке рта зубочистка.

Под колеса его «китайца» убегает трасса.

– В Москве? – говорю я. – Это когда ты ноги сломал?

– Ага.

Мы едем на большуху. Теперь так почти не говорят, а для старых северян были Север, где нужно было работать, и Большая земля, «большуха», куда потом можно было вернуться. Но многие так и остались в Вартовске, в городе, отсыпанном на песке. Север, он затягивает.

– Барыга – не человек, – произносит Серега. – Так пацаны в бригаде говорили. И относились к ним соответственно. Стригли, как овец. Жестоко. Барыга – жадный и глупый, лучше сгноит товар, чем цену хотя бы на копейку снизит. За копейку удавится, даже во вред себе, и другого удавит. Какой он человек? Он – барыга.

Вот был случай.

Арендовали однажды у нас экскаватор, в Радужный ехать, я водителем.

Приехал. «Что делать нужно?» – спрашиваю. Мне говорят: грузи банки. Я говорю: как грузи? Я же экскаватор. А мне: ковшом грузи.

Раньше такие консервы были. Селедка «Иваси». Вкусные. Дефицит, не достать.

Так вот, я эти банки ковшом зачерпывал и грузил в самосвалы. Три самосвала нагрузил, и вывезли на свалку. А там банки – раздувшиеся, некоторые вообще как железный шар.

Этот бизнесмен, хозяин, взял где-то партию «Иваси» и поставил их себе в магазин. За бешеную цену. Допустим, взял он их за десять рублей… я так, условно говорю… десять рублей. А продавал в своем магазине за двести. Понимаешь? Куда это годится? Вот взял ты за десять, поставь цену двенадцать рублей или пятнадцать. Человек, работяга, зайдет к тебе в магазин, увидит и возьмет, попробует. Я возьму. Но торгаш не хочет десять или двадцать процентов прибыли. Он хочет сразу сто процентов! Двести процентов!

И ни на копейку не снизит цену, даже если никто брать не будет. Вот ты представляешь, сколько такие консервы хранятся? Не месяц, не два. Годы! А там банки раздуло до шара. Представляешь, сколько времени прошло?

Серега качает головой, не отрываясь от дороги.

– Я когда вернулся, Сереге Саляхову говорю: представляешь, грузил «Иваси» ковшом. А он мне: знаю, я эти консервы в том магазине давно видел, хотел взять, но не стал – дорого.

А я ему говорю: