Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева

на фоне утреннего освещения выглядела внушительно, почта фантастично. Чем ближе подходило судно к берегу, тем отчетливее начинали вырисовываться силуэты высотных зданий города, гигантские башни, нередко поднимающиеся ввысь уступами, постепенно сужаясь, чем-то отдаленно напоминая по своему абрису постройки древнего Вавилона. Эти впечатления имели мало общего с теми ландшафтами, которые представлялись по фотографиям.

Нью-Йорк поразил Конёнкова суетой улиц, неприступностью небоскребов, захватывающей стремительностью ритма жизни, в том числе и художественной, в которую скульптор сразу же погрузился с головой. На берегу делегацию из советской России уже встречал Е. И. Сомов, племянник художника Константина Сомова, в то время проживавшего в Нью-Йорке. Уже на следующий день по прибытии путешественники встретились в гостинице с художниками Б. И. Анисфельдом, Д. Д. Бурлюком, Б. Д. Григорьевым, С. А. Сориным, С. Ю. Судейкиным, С. Н. Судьбининым. Эта встреча вновь прибывших с давно живущими в Америке и Европе, при этом регулярно бывающими за океаном коллегами была, несомненно, важна.

И. Э. Грабарь вспоминал:

«Сорин жил в Париже, наезжая ежегодно на несколько зимних месяцев в Нью-Йорк. В то время он имел уже репутацию большого портретиста и писал портреты американских миллиардеров. Писал он иначе, чем в бытность свою в России, когда он выставлялся на “Мире искусства”. Его портреты, всегда интересные по композиции, обычно сложные и обстановочные, были теперь скорее картинами, чем портретами в собственном смысле слова. По технике они также сильно отличались на выставках от других; Сорин писал исключительно акварелью и гуашью, отчего они, для своих больших размеров, слишком акварельны – скорее расцвеченные рисунки, чем живопись. Лучший из них – Анны Павловой. Во время выставки Сорин помогал нам советом и связями, очень сочувствуя выставке»[267].

Сергей Тимофеевич с нескрываемым интересом знакомился с художниками-эмигрантами, прислушивался к их точке зрения, нередко спорил, что было ему свойственно, изучал их произведения. Для него было важно мнение соотечественников о достижениях современной европейской, американской культуры, прежде всего искусства скульптуры, которое составляло одно из главных содержаний его жизни. В свою очередь он со свойственной ему наблюдательностью и способностью анализировать выносил суждения о новых знакомых, объективно, строго судил об их творчестве. Часто его оценки совпадали с мнением опытного и прозорливого Игоря Грабаря, например о друге Сорина, «русском парижанине» Серафиме Судьбинине, о котором Игорь Эммануилович писал так:

«Некогда актер Московского Художественного театра, исполнитель роли Вершинина в “Трех сестрах”, давно уже переключился на скульптуру. Как и Сорин, он ежегодно ездил в Нью-Йорк, тогдашний министр финансов Соединенных Штатов, миллиардер Миллон, заказал ему целую серию парковых скульптур, тысяч на шестьдесят долларов»[268].

Весьма успешен, заслуженно признан в Нью-Йорке как блистательный портретист был и Николай Иванович Фешин, самобытный живописец, происходивший из Казани и оставшийся в Америке навсегда. В живописи он отчасти следовал традициям реализма, отчасти модерна, отчасти русского импрессионизма, уделяя повышенное внимание трактовкам nonfinitо – намеренной этюдности, незаконченности произведений. Его отъезд в Америку состоялся еще до революционных событий 1917 года, после шумного успеха одного из портретов работы Фешина в экспозиции института Карнеги в Питтсбурге, когда здесь же была организована его персональная выставка.

«…Один только русский художник Николай Фешин своим портретом Сапожниковой пожал лавры полного триумфа среди всех других портретов… и редко американская публика имела случай видеть картину, представляющую столько индивидуальности и характера. Фешин, родившийся в Казани, обладал всею мужественной силой, верностью глаза и поразительной силой чувства, столь типичной для настоящего русского», – сообщалось в «Ивнинг пост» в мае 1910 года.

Успех искусства Фешина у американцев подтверждал и тот факт, что позднее он стал профессором высшей Нью-Йоркской школы живописи. Грабарь портреты его кисти оценивал как лучшие из представленных на выставке 1924 года, что было вполне объективно. То же мнение разделял и Конёнков, немало общавшийся с Фешиным, создавший его скульптурный портрет. Сергей Тимофеевич так характеризовал талантливого живописца и его искусство:

«Николай Фешин показал образцы живописного стиля, которые стояли в одном ряду с искусством Ренуара и Моне.

Я не задаюсь целью доказать, что Фешин – этакая не замеченная целой Россией гениальная фигура. Нет, но Фешин по своей натуре был стихийным живописцем и столь же стихийным проповедником, учителем цветового мировосприятия.

Творчество этого одаренного живописца неизменно пользовалось вниманием и благосклонностью американских зрителей. У Фешина соколиный глаз и природное колористическое чутье. Рисовал он цветом безошибочно, свободно, широко. Рисунок у него настолько совершенен, что мастерства не замечаешь, когда рассматриваешь блестящие фешинские импровизации. В Америке картины Фешина приобретались за большие деньги. Успехом он пользовался огромным. В газетах писали: “Если вы хотите увидеть чудо, идите на выставку Фешина”. А он, став фактически американским художником, художником преуспевающим, тосковал по России, признавался мне: “Бессмысленна жизнь человека на чужбине. Люди искусства не должны покидать своей страны! В чужой стране существуешь, а живешь – воспоминаниями. Одиноко мне здесь и тоскливо”. Это состояние было очень понятно мне»[269].

Грабарь и Конёнков были единодушны в высокой оценке «Портрета Бурлюка», написанного Фешиным и показанного в составе нью-йоркской экспозиции 1924 года, о чем Игорь Эммануилович в воспоминаниях писал:

«Одним из лучших на выставке был его портрет Давида Бурлюка. Не знаю, снял ли сейчас Бурлюк свой знаменитый жилет из золотой парчи, вывезенный еще из Москвы сперва в Японию, а оттуда в Америку, но тогда он красовался в нем на всех выставках. Фешин написал его в этом “историческом” жилете»[270].

Однако Сергея Конёнкова не мог не настораживать и тот разительный контраст, который представляло собой положение других русских художников в США, как, например, Сергея Судейкина, также жившего тогда в Нью-Йорке и работавшего у Балиева[271] в пародийном театре «Летучая мышь». Он далеко не всегда имел работу, бедствовал. Судейкин и Григорьев держались обособленно, мало общались с художниками, приехавшими из советской России, а работали в основном в «левом» направлении, были ближе авангарду, чем реалистическому искусству.

Евгений Сомов, напротив, принадлежал к числу тех русских эмигрантов, кто быстро адаптировался в Америке и чувствовал себя здесь вполне свободно, был доволен своим положением. Он оказал весьма эффективное содействие в организации и проведении выставки художникам из СССР. Именно он, например, нашел для их экспозиции достойный зал. Е. Сомов уже достаточно долго жил в Нью-Йорке, прекрасно знал город и рекомендовал провести выставку на двенадцатом этаже масштабной постройки – жилого дома в центре города. Это сооружение представляло собой гигантский квадрат со множеством вертикальных балок, которые помогли художникам из России установить легкие перегородки, образовавшие анфиладу зал, что прекрасно подошло для экспонирования произведений живописи и скульптуры[272].

Это была весьма престижная выставочная площадка. Зал был «огромный, совершенно пустой и неотделанный, со множеством пилястров посредине. Освещение